Мол, умная, ладная, хозяйственная, верная, боевая и далее по списку. Сухо соглашался. Как иначе? По существу – все верно.

Подустав от людей, метнулся к киоску, купил еще пачку сигарет и вышел к морю.

Пляж пустовал. И виной тому была не погода. Солнце шпарило – все, как надо. Просто место скрытое. Батя, как ни крути, нюх имел. Соображал, где корни пускать. Не прогадал ни с одной стройкой. И дача исключением не стала. Участок – в стороне от общего движа. Днем – напостой тишина. Соседи – все возрастные – сползались либо на зорьке, либо вечером.

Сдернул майку, скинул вьетнамки – все швырнул под дерево. Пробил ладонями по карманам шорт. Мобила, сиги, зажигалка – вытряхнул сверху.

Побрел к воде.

Плавал не меньше часа, прежде чем на берегу нарисовались СВОЯ, «Добрыня» и бродячий пес.

– Севушка, не надо собачке досаждать. Мы ей дали покушать. Немножко погладили. Больше не надо трогать. Пусть отдыхает.

Малой словам матери, конечно, внимал, но и сам, как говорится, не плошал. Пока та раскидывала подстилку и ковырялась в сумке, и за ухом псине начесывал, и «сиской» своей делился.

Я прищурился. Дергано скользнул по губам языком. Свистнул. Сердито сплюнул попавшую в рот соль.

– Э! – высадил на связках и свистнул злее."

"Милка спохватилась и поймала «Добрыню», не дав ему доесть тот огрызок, который остался в обслюнявленной руке.

– Господи… Сева… Ты меня сегодня загонял… Аж голова кругом… – приговаривала, скармливая псу остатки палки. – Сколько я тебе говорила: кушать после животных нельзя. Вот не дуйся теперь, сыночек. Ты сам себя сосиски лишил. Ладошки сюда давай… – велела после того, как смочила платок водой из бутылки. Мелкий подался, начала вытирать. И не только руки. За хмурую мордаху «Добрыни» тоже взялась. Отполировала, пощекотала, погладила… – Чудо ты мое! – выдохнула со смехом, когда малой захохотал. – Я так тебя люблю!

Я, блядь, на каких-то гниющих осадках варился. Но шел к берегу. Не сидеть же в море, когда СВОИ рядом. Едва Милка зарядила про любовь, хоть и адресовано было не мне, стало трудно дышать. Грудная, мать ее, клетка, как ржавый бак, на хрен, вогнулась вовнутрь. В этом положении меня и защемило. Как бы ебанутый мотор не долбился, выровнять не получалось. Только хуже было.

– Лю! – врубил Сева.

И, вытянув губы, клюнул в щеку.

‍– Ты мое золото… – умилилась Милка. – Дай я тебя тоже поцелую… – исполняя намерение, оформила четкий чмокающий звук. И снова засмеялась. Малой – за ней. С раскатами. – Мой ты хороший! Самый лучший! Люблю, люблю, люблю, – по полной гогочущую моську зацеловала.

Я притормозил у кромки. Резко отряхнулся от воды. Заодно и мозги на место встали, и грудь, сука, раскрылась.

Лишь после этого двинул к СВОИМ.

Они как раз прикрутили нежности и уселись на плед. Шкура валялась рядом.