Какие одежды были на нем сейчас? Желтые, сообщающие о великой радости, черные, говорящие о большой беде, или красные — призыв к вниманию и осторожности. Только бы не красные. Только бы он не нес весть о розыске.

Если инквизиторы сочтут нас с Дитрихом настолько опасными, что потребуют содействия светских властей, нам конец. Глашатаев с нашим описанием и обещанием награды за головы разошлют по всем городам, и рано или поздно нас загонят…

Но как я ни пыталась извернуться, увидеть глашатая в узком переулке внизу не удалось. Оставалось только слушать.

— Король умер!

«Не о нас», — мелькнула первая мысль. В следующий миг я застыла, разучившись дышать.

Нет. Не может быть. Это не настоящий глашатай. Это глупые шутки черни.

— Да здравствует король!

Слишком опасная шутка для черни.

— Слушайте, люди, и не говорите, будто не слышали!

Нет, этого не может быть! Отец ведь вовсе не старый!

— Король умер!

Как же так?

Не помня себя, я метнулась к двери, слетела по лестнице. Я должна быть там! Должна увидеть сама. Если отец умер… От этого «умер» вздох превратился во всхлип, и я запрокинула голову, глядя в потолок, тщетно силясь остановить слезы. Тело должны выставить для прощания до заката. Мне нужно быть там. Я должна попрощаться.

Голос глашатая летел по улице, отражался от стен, и каждое слово словно выбивало из меня дыхание. Но поверить все равно не получалось.

Я должна быть там.

Вот только куда мне идти? Узкий переулок выглядел безликим, я повернулась в одну, в другую сторону, но отупевший от потрясения разум никак не мог выбрать направление. А глашатай все не унимался, и голос его эхом вибрировал среди домов, мешая думать. Я заткнула ладонями уши, но безжалостные слова все равно прорывались. «Умер. Умер. Умер. Да здравствует…» Чтобы заглушить их, я закричала во все горло, скрючилась, по-прежнему сжимая руками голову.

Кто-то взял меня за плечо. Я вскинулась. Дитрих.

Не говоря ни слова, он повлек меня обратно в дом.

— Погоди, — выдохнула я. — Я должна…

— Тихо, Эви. Тихо. Это горе. Это пройдет. — Он продолжал неумолимо тащить меня вверх по лестнице.

— Ты не понимаешь. — Я попыталась выдернуть руку. — Я должна попрощаться. Это мой долг.

Он вздохнул.

— Понимаю больше, чем ты думаешь. Понимаю, что сейчас ты не в себе.

Его хватка оставалась крепкой — не вырваться, только покорно двигаться следом — и одновременно бережной.

— Я в своем уме! Я должна проститься и попросить прощения.

Чтобы в душе покойного не осталось обид, и она могла спокойно завершить все мирские дела, прежде чем отправиться в обитель пресветлого Фейнрита. Иначе душа может остаться в этом мире. Неприкаянная, она будет тревожить близких, но это полбеды. Рано или поздно ее сожрут демоны, или она постепенно растает, перестанет существовать.