На стол бухнулось расписное блюдо, на нем истекал вкусным соком туго зажаренный гусь, весь коричневый, с твердой, как тонкая льдинка, корочкой, но горячий, в ноздри ударила волна ароматного запаха. Гусь опоясан янтарным ожерельем: оранжевые комочки, в которых Олег не сразу узнал тушки молодых перепелок, плотно прижаты один к другому, блестят, покрытые соком, от них поднимаются тонкие струи пара, а запах такой, что внутри Олега взвыло, он ощутил, что уже разламывает, обжигаясь и облизывая пальцы, толстого нежного гуся, рвет зубами белое мясо, от вкуса и запаха которого в голове творится то же самое, что и в желудке.

Когда половина гуся и все перепелки опустились в желудок, оттуда по усталому телу пошла сладкая волна счастья, он пробубнил с набитым ртом:

— Ну и ладно... Я ж не ломоть черного... хлеба из руки бедняка... не... м-м-м... сироту... или вдову... Ломоть черного хлеба часто... м-м-м... бывает последним!.. А такой гусь... не бывает..."

"Тонкие нежные кости хрустели на зубах, таяли как льдинки, он выплевывал самые мелкие щепочки, и только когда на столе осталось блестящее блюдо — когда только вылизал сладкий душистый сок! — в душе шевельнулось что-то вроде угрызений совести. Только что о духовном голоде, о высоких запросах, и вот тебе высокие запросы...

Это, конечно, слабость, мелькнуло в голове, но лучше назвать это мудростью, нежеланием переть против рожна, плевать супротив ветра, маленьким шажком назад для большого шага вперед. Полной справедливости жаждать, как говорил Мрак, это с места не сдвинуться: какую-то букашку да задавишь, стебелек сломаешь, жука спугнешь. Так что же, сидеть, не двигаться?

Лавка была широкая, а на полу что-то вроде рогожи, Олег поднимать не стал. Крепкая и твердая, как дерево, спина опустилась на дубовую доску, узковатую для его могучего не по-городскому тела.

Мышцы, получив приток сил, подрагивали в готовности. Сердце стучало сильно и мощно. Он чувствовал себя снова готовым в путь, в бой.

Заснул, счастливо улыбаясь.

В комнату осторожно заглянул долговязый, поманил кого-то в коридоре. Послышались приглушенные голоса, в проем заглянули двое мужчин, оба в серых плащах, лица скрыты капюшонами, сапоги из дорогой кожи, умело сшитые, с золотыми подковками.

— Этот? — прошептал один.

— Он самый, — ответил парень. — Вон и каша стоит... нетронутая. А улыбается!

Второй вытащил из-за пазухи голубя со смятыми перьями, что-то пошептал, на цыпочках прокрался через всю комнату и сильно швырнул в открытое окно. Слышно было, как голубь часто-часто захлопал крыльями, затем все стихло.

— Пусть Крутогор поторопится, — сказал второй, возвращаясь. — Не нравится мне затея княжны. Очень не нравится!

— А меня больше тревожит то, — ответил первый, — что сокол не сел...