– На ярмарке не получилось семейный секрет вызнать, решил теперь силой взять, – презрительно скривился парень, делая вид, что не сразу узнал подполковника.

– Ты людей убил, – вскакивая, выкрикнул жандарм, привычно хватаясь за рукоять сабли.

– А ты докажи, – иронично отозвался Макар Лукич, выступая вперёд и становясь перед жандармом. – Закон забыл, благородие? Коль казак в чем вину имеет, ту вину прежде казачьему кругу докажи, а уж потом к мировому его тяни. С Терека, как с Дону, выдачи нет.

– Видок… – начал и тут же осёкся жандарм, сообразив, что видока у него больше нет.

– Это кто тут видок? Шалава эта? – продолжал издеваться над ним Лукич. – Так её слову веры нет. Да и померла она, болезная. Видать, не снесла душа лжи богопротивной.

– Да ты… – шагнул к нему подполковник, вскидывая руку.

– Не балуй, благородие. А то все тут в степи поляжете, – раздалось из толпы, и в воздухе звучно защёлкали затворы.

– Да вы, казаки, и вовсе власть не уважаете, – растерянно произнёс до этого молчавший в тряпочку штабс-капитан, приехавший с подполковником.

– А ты, благородие, уложение о воинстве казачьем внимательно почитай, – усмехнулся Лукич в ответ.

 – Там матушка императрица всё точно обсказала, и менять его ни один император после не стал.

– Ваше благородие, думаю, нам лучше уехать, – негромко вздохнул штабс-капитан, повернувшись к начальству. – Теперь нам тут делать нечего.

– И покойницу свою прихватите. Хоть и заблудшая, а всё душа православная, – посоветовал Лукич, кивая на убитую девку.

– Грузите её, – прошипел подполковник своим подчинённым, зло раздувая ноздри. – Одного не могу понять, как ты это сделал, – повернулся он к Матвею.

– Никак. И я знать не знал, что вы сюда едете, – презрительно фыркнул парень. – Да и не ходят у нас за околицу с винтарём. Кинжала хватает.

– А ведь верно, ваше благородие, – вдруг оживился штабс. – Казаки и не знали, что мы приедем. Выходит, это не они.

– А кто тогда? – вызверился на него подполковник.

– Кто-то из тех, кто знал, куда именно мы направляемся.

– И зачем им было её убивать?

– Затрудняюсь ответить, ваш благородие, – смутился штабс-капитан."

"– За то, что воровайка стала с жандармами дружбу крутить. У каторжных то самый большой грех.

За него они кого угодно порешат, – добавил Матвей маслица в костерок.

– Чушь собачья! – возмущённо фыркнул подполковник. – Для этого не нужно было аж сюда за нами ехать. Можно было и в городе стрелять, и за городом. Да и на ночлег мы вставали не таясь.

– А как бы стрелок тогда ушёл? Степь, она как стол. В ней любого далеко видно. Да и выстрелить так, чтобы никого стороннего не зацепить, это уметь надо, а из каторжных стрелки аховые. Им кистени да ножи ближе, – не унимался парень.