Мы расплатились с Паоло, а он расщедрился и помог втащить сумки внутрь помещения... Не знаю, как назвать его – лобби? вестибюль? – мне так не нравятся все эти гостиничные слова, они не имели никакого отношения к дому, в который мы попали! С порога перед нами открылась уютная зала, дальняя стена которой, с раздвижными стеклянными дверьми, выходила на террасу, обращенную к морю, зашторенному сейчас легкими занавесями. На огромном блеклом ковре расставлены были плетеные кресла, столы и диваны, стояли вазы по углам... В простых рамках на стенах висели черно-белые фотографии старого Сорренто, годов – судя по одежде и маркам машин – тридцатых-сороковых... Ничего здесь не было нового, угодного вкусам среднего туриста. Слева от входа, у стены, притулилась высокая стойка портье, со старой настольной лампой под стеклянным абажуром, – пустующая; впрочем, по зову нашего водителя из соседней двери быстро вышел молодой человек, чем-то похожий на Паоло, возможно, даже его брат, – и пока он записывал наши имена и выдавал ключи, один другому оживленно рассказывал, судя по жестам, – что-то автомобильное...

– А где же Мария? – спросила моя подруга.

– Она сегодня в Масса Лубренце по делам и вернется поздно, – ответил портье.

По широкой каменной лестнице, которая подошла бы скорее замку, чем скромной вилле, мы спустились на второй, если считать сверху вниз, этаж – дом вгрызался уступом в скалу. В нишах площадок гнездились мраморные скульптуры, словно укрытые от непогоды. Над каждой, как лампады, теплились светильники под желтыми абажурами с трогательной старушечьей бахромой.

Наша комната оказалась большой, квадратной, с поместительными кроватями, с высоким и усталым, как старый гренадер на покое, зеркальным шкафом, с потертыми креслами и у кроватей – двумя непарными, но великолепными, давно нечищенными бронзовыми лампами, явно начала прошлого столетия...

Дверь на балкон скрывалась за плотными бордовыми шторами, и когда я раздвинула их, весь широчайший блескучий залив размахнулся передо мной наотмашь, щедро, навеки... Никогда б уже я не смогла забыть этой картины."

"Я ахнула и некоторое время стояла так, перед стеклянными дверьми, не отрывая взгляда от ровной дневной синевы моря, от всклокоченных гривок темно-зеленых пальм, от густых каракулей кактусов на чистом листе голубого неба, от лиловой пены бугенвиллий, сползающих по склону ущелья, от черных – на фоне сверкающего залива – веретен кипарисов... Наконец моя подруга распахнула дверь и мы вышли на балкон, где стояли пластиковый стол и два плетеных слегка рассохшихся кресла.

От вида, что открывался внизу и вокруг, невозможно было оторвать взгляда.