Едва избежав принудительного брака, что, сугубо по ее личному мнению, приравнивалось к рабству, она ненавидела любое принуждение и насилие над личностью. Не важно чьей."

"— Подробностями поделишься? — Миай олицетворял саму сосредоточенность. Таким Нила его еще ни разу не видела. Куда делся вечный шалопай и бабник? Сейчас с ней общался мужчина, яркий представитель элиты оборотней. Именно элиты. Серьезный, собранный, немного жесткий.

— Может быть. Когда у меня самой все события последних суток в голове улягутся.

— Ты почти пообещала, я припомню. — Миай снова улыбался своей обычной беспутной улыбкой.

— Так что? — Не стала отступать от сути Нила.

— Подчинение накладывается на всех рабов, закрепляется символом-татуировкой, заключающем в себе два значения: часть изображения видят все и читают по нему о принадлежности тому или иному хозяину, второе видит только хозяин — слово-контроль. Но, понимаешь, использование подчинения приравнивается к наказанию, жестокому наказанию. — Оборотень скривился. — У нас принято использовать его только в крайних случаях.

— Что еще? — Приоткрыв чайник, Нила убедилась, что травяной сбор уже заварился и разлила его по подготовленным заранее чашкам.

— Ничего сложного: ты — хозяйка, раб — вещь. Наказывать прилюдно нельзя, и вообще наказывать нельзя, исключительно официальным палачом за общественные нарушения. Хотя, так тоже никто не поступает, обычно раба отдают хозяину с назначением меры наказания. Могут отправить наблюдателя за исполнением.

— А права?

— Нила, ты совсем сбрендила?! Какие права у рабов?! Это не люди, еще раз подчеркиваю, это — вещи! — Искренне возмутился оборотень, едва не постучав девушке по голове в приступе отчаяния от ее недогадливости.

Нила поставила на стол пустую чашку и встала.

Вроде сама напросилась на разговор и, спасибо Миаю, он не стал отнекиваться и насмехаться. Но от последнего замечания стало противно на душе, как испачкалась в чем-то мерзком. Оборотня понять можно: он рос в других условиях, не зная недостатка ни в чем. И многие вещи в его кругу воспринимаются, как нечто само собой разумеющееся.

Да его можно было понять.

Можно было.

Но Нила не хотела его понимать, не желала.

— Нила, может останешься? — Оборотень тоже поднялся, взяла девушку за руку, привлекая к себе. Недвусмысленно потерся бедрами.

— Миай, извини, сегодня выдался тяжелый день. И ночь. Я хочу отдохнуть. Завтра, чуть свет, опять к целителям идти. — Нила отодвинулась, стараясь сделать это не сильно резко, чтобы не обидеть и так задетого отказом мужчину.

— Как скажеш-шь. — Оборотень старался скрыть досаду за улыбкой, но сердитое шипение все-таки прорвалось.