Обрамленные длинными шелковистыми ресницами глаза – большие, блестящие и темные, как сама ночь, – запомнились мне словно

Озера сказочные, по которымСкользили мысли нежной красоты.Густые черные волосы она заплела в одну длинную толстую косу, доходящую почти до подола. Гордый стан спрятала в платье из индийского шелка цвета червонного золота – мягкое, как кашемир, стянутое вокруг талии старинным поясом причудливой работы, густо усеянным рубинами и бирюзовыми камнями. На груди ее сиял странный драгоценный камень – я никак не могла определить его цвет и форму.

Он и две минуты подряд не был одинаковым и светился сразу множеством различных оттенков – то ярко-малиновым, то пронзительно-голубым, иногда переходя в насыщенно-пурпурный или желтовато-оранжевый. Его яркий блеск почти ослеплял. Прекрасная обладательница камня встретила меня лучезарной улыбкой и несколькими искренними словами. Она потянула меня за руку к низкому диванчику, на котором сама только что сидела, и мы уселись с ней на нем бок о бок. Гелиобас исчез.

– Итак, – произесла Зара, – каким приятным и музыкальным показался ее голос! – Значит, вы пациентка Казимира? Я не могу не думать о том, как вам повезло, потому что осознаю силы брата.

Если он говорит, что вылечит вас, можете не сомневаться – так тому и быть. Ведь вам уже лучше, не правда ли?

– Намного лучше, – сказала я, открыто глядя в прекрасные, словно звезды, глаза, смотревшие на меня с таким интересом и дружелюбием. – Сегодня мне и в самом деле так хорошо, что даже представить не могу себя больной."

"– Я очень рада, – ответила Зара. – Я знаю, вы занимаетесь музыкой, и думаю, нет более горькой участи для того, кто принадлежит к вашему искусству, чем быть неспособным к избранному ремеслу из-за какого-либо физического недуга.

Бедный великий старик Бетховен! Можно ли вообразить что-то более печальное, чем его глухота? И все же как великолепно он это выдержал! И Шопен – его здоровье было настолько хрупким, что очень часто он был несносен даже в своей музыке. Для свершения великих дел нужна сила – сила и тела, и души.

– Вы тоже музыкант? – спросила я.

– Нет. Я страстно люблю музыку и немного играю на органе в нашей часовне, но верна совсем другому искусству.

Я всего лишь подражатель благородных форм – я скульптор.

– Вы? – переспросила я, с удивлением глядя на очень маленькую красивую белую ручку, что безжизненно лежала на краю дивана рядом со мной. – Вы делаете статуи из мрамора, как Микеланджело?

– Микеланджело? – пробормотала Зара, почтительно опустив блестящие глаза. – Никто в наши дни не может приблизиться к бессмертному чуду великого мастера.