Батюшка,

догадавшись, что бедняга не совсем в своем уме, стал его ласково утешать, да

возьми и скажи, что, священнослужитель, мол, я, сам от чужого милосердия живу,

куда, мол, мне еще кого-то прокормить? Мужик, как услышал, что перед ним

священник, упал на четвереньки и давай лаять, как настоящий пес, только что не

укусил... Да, вот так наш батюшка почти что гадаринского страдальца встретил.

Струхнул, конечно, какие, мол, мои силы, подумал и заспешил. А Маркел за ним:

до самой автостанции так на четвереньках и бежал. А там отпустило его, упал он

перед батюшкой, ноги его обхватил и давай рыдать: возьми, мол меня, родненький,

с собой; пропаду я, только ты, мол, и можешь помочь, ведь тебя-то я и искал

везде, извелся весь… Почувствовал тогда батюшка, что не лукавит мужик, что за

болью его и страданием — правда, истинное желание духовного исцеления. В общем,

приехали они вдвоем. С тех пор и живет у нас Маркел Афиногенович в строжке

церковной, что напротив нас. Сколько я с ним натерпелась — не пересказать."

"Нина

Григорьевна вздохнула и подошла к окну, Анна шагнула следом. На улице

полускрытый снегопадом Маркел энергично махал лопатой, расчищая дорогу.

— И чего это он

так старается, — удивилась Анна, — ведь все равно засыплет.

— А он без дела

не может, — грустно улыбнулась Нина Григорьевна, — мысли его одолевают дурные

как без работы сидит: вот и машет все время то топором, то лопатой, то в хлеву

ковыряется, с кобылой нашей Вишней разговаривает. Уж ей-то он все может

рассказать без утайки.

Маркел, словно

почувствовав интерес к своей персоне, остановился и безпокойно завертел головой

по сторонам, потом махнул рукой и еще более резво замельтешил лопатой.

— Он у нас на

службах поначалу и лаял, и рычал, особенно на молебнах водосвятных, — Нина

Григорьевна отошла от окна и села на скамью у стола, — Вот, — она положила руку

на большую книгу в темном кожаном переплете, — Псалтирь понемногу теперь

читает, Евангелие, вроде отпустило его, не так корежит. А батюшку-то он крепко

любит, отсюда и злится на людей — ревнует. Так что, ты уж прости его и пожалей.

А трудяга-то он великий, теперь все тяжелое на нем, без него уж никуда. Помоги

ему, Господи…

Вечером Анна

расспросила про Маркела и у отца Прохора: как, мол, одолеет ли страдалец свой

духовный недуг? Батюшка неуверенно пожал плечами.

— В таких

вещах, — сказал, — определенности нет никакой. Господь попустил, Господь лишь и

освободит, если будет то для Маркела во спасение. А то ведь как бывает? Когда

болезнь к земле прижмет, то и вспоминает человек про Бога, а как отпустит — и

не нужен ему уже Бог. Лучше уж больным спастись, чем здоровым для погибели

жить. Согласна?

— Конечно, —

охотно кивнула Анна.