«Расстоится?» — с сомнением думал Петр

Варфоломеевич, поглядывая за окошко; на то, как нахрапистый ветер измывается

над худосочными дворовыми деревцами. Петр Варфоломеевич прихлебывал остывающий,

высветленный долькой лимона, чай и мысленно повторял загодя приготовленные к

предстоящей встрече слова. Выходило, вроде бы, гладко и вполне убедительно.

«Аргументы железные, куда супротив них?», — успокаивал себя Петр Варфоломеевич,

однако буравчики сомнений нехорошо свербели в душе и донимали сердце. Масла в

огонь как всегда добавила супруга, Александра Георгиевна, не ко времени

выскочившая из ванны.

Она утерла красными, распаренными от стирки, руками лицо

и едко поддела:

— Что, самым

умным хочешь быть? Зря стараешься, не выйдет у тебя ни чего. Лучше бы стекло на

лоджии вставил.

Петр

Варфоломеевич молча ковырял пальцем треугольную заусенцию на клеенке, с

незапамятных времен лежащую на обеденном столе и теперь уж представляющую из

себя нечто с ним единое и неделимое. Красные клеточки на клеенке вытерлись и

поблекли, а белые, напротив, болезненно пожелтели и напоминали скучные лица

соседей по палате в гепатитном отделении, где Петр Варфоломеевич в прошлом году

провел три недели кряду.

«Зарекался ведь открывать ей свои планы, — попенял он

на себя, — и чего давеча не сдержался и все ей выложил?».

— Что, помоложе

не нашли? – бурчала жена, колыхаясь дебелым телом у плиты, — будешь там крутить

носом перед молодыми секретаршами.

— Да какие

секретарши? – не сдержался Петр Варфоломеевич. – Какие? Знаешь же зачем иду.

Божье дело. Меня на это батюшка благословил.

— Благословил,

— передразнила жена, заталкивая палкой в исходящее паром ведро вздувающуюся

пузырем простынь, — Кто тебе подаст, старому хрычу? Шел бы на паперть и просил

Христа ради на свое Божье дело.

— Язва ты, Шурка, —

обиделся Петр Варфоломеевич и в сердцах потянул на себя заусенцию. Та крякнула,

поддалась и красно-желтым клином потянулась вверх, обнажая заляпанную

частичками ее клеевидного естества бурую столешницу.

— Язвой ты

была, — повторил Петр Варфоломеевич, испуганно прикрывая ладонью только что

созданную им на столе клиновидную брешь, — язвой и помрешь. Прости, Господи…

— Вот-вот, —

Александра Георгиевна колыхнулась телом в сторону супруга, — жену ты мастер

обидеть.

Покаяться не забудь на исповеди, а то все пыль пускаешь людям в глаза:

вот, мол, какой я праведник.

— Да, ну, тебя! – махнул

рукой Петр Варфоломеевич и подался из кухни прочь.

В комнате он

затеплил лампадку пред иконой Божией Матери Казанской, перекрестился и зашептал:

«Милосердия двери отверзи нам, благословенная Богородице, надеющиися на Тя да

не погибнем, но да избавимся Тобою от бед: Ты бо еси спасение рода

христианскаго».