— Любопытно! Только не правильно вы мыслите о добре

и зле, об извечной их борьбе — выдумки! Зло не имеет сущности. То есть, оно не

от Бога, его не было в начале. Это скорее состояние души человека после

падения. Отпадение от добра. Как темнота — это отсутствие света, так и зло —

отсутствие добра. Поэтому, как учат святые отцы, каждый да признает себя

виновником и собственного зла, и злого повреждения всего мира вокруг. А с

решетом аналогия серьезная. Действительно, все несется прочь, не задерживаясь;

только не важное, как вы говорите, а пустое, мнимо-ценное, преходящее, как

сказано о нем, а все главное, напротив, остается — добро, любовь, прощение.

Это

у тех, кто верно живет; у тех же, кто не верно — нелюбовь остается, жадность,

жестокость… С этими деяниями им потом и в вечность. Тяжело!

— Поздно мне переучиваться,

— слабо махнул рукой Филиппыч, — умереть бы спокойно, чтоб не в тягость кому.

Хотя… кой чего упущенного мне жалковато… Но сейчас это пустое…

Закончили соборовать

Филиппыча уже к вечеру. Семь раз батюшка нараспев читал Евангелие, потом —

долгие молитвы и помазывал каждый раз старику-страдальцу голову, грудь, руки и

ноги.

Устали все. Но спал Филиппыч в эту ночь спокойно. Спал и сам себе

дивился, будто не он это спит, а кто-то другой,  приехал к нему в гости, улегся

на его постель, да задал храпака. Чудно!

* * *"

"На Успение, к удивлению

многих, Филиппыч бодренько пришел в храм и отбыл всю службу до конца.

Причастился. Заметили, что он улыбался, чего за ним давным-давно не водилось.

Он улыбался так, что прямо весь светился, и будто бы смотрел вокруг не так

туманно, как прежде.

По крайней мере, Аполинария Петровна не преминула подойти

к нему и украдкой прикоснуться, словно к теплой печке озябшей рукой.

Почувствовав в кончиках пальцев какой-то живительный ток, она встрепенулась и,

едва не вскрикнув по обычаю: “Свят, Свят, Свят”, трижды перекрестилась с

поклоном в сторону алтаря, а потом широко по молодецки улыбнулась. Филиппыч же

был счастлив, он и думал об этом, пока шел домой под руку с Зинаидой. Шел и

дивился сам себе: “В мои-то годы? Разве ж можно об этом думать?”

Этим же днем загорелась

Останкинская башня.

Горела во всю и вечером и ночью, да так, что едва вовсе не

упала. Не Силоамская — Останкинская! И как только догадался шельмец Коля

Маленький? Словно каким-то боком был причастен к тому…

Изборск,

август-сентябрь, 2000

Варфоломеевская ночь

(рассказ)

Накануне

местный гидрометцентр в прогнозе назавтра пообещал ясную и безветренную погоду,

но, похоже, очередной раз обмишурился: с раннего утра небо насупилось облаками

и наглухо зашторило ими солнце.