Врач конечно тоже есть орудие Божьего

Промысла, но если Господь не благословит, то и врач никакой не поможет. А елей,

которым будем вас мазать, есть образ милости Божией, любви и сострадания. Но

прежде поисповедую вас, батенька, вы ведь верно давно не были на исповеди?

Филиппыч лишь покачал

головой.

— Принеси-ка, Петр,

требник, — распорядился Батюшка и принялся читать молитвы из поданной Петруней

книги. “Господу помолимся. Господи помилуй. Боже, Спасителю наш, иже пророком

Твоим Нафаном покаявшемуся Давиду о своих согрешениях оставление даровавый…”

Закончив, батюшка подошел к кровати, присел рядом и наклонился пониже, что бы выслушать

Филиппыча, блюдя от присутствующих тайну исповеди… Филиппыч поначалу не знал,

как и что говорить, но вспомнив про деготь, про грязные свои руки, про то, что

виноват, тихо зашептал что-то в самое ухо батюшке.

своих руках черные пятна от предательства,  зловонную ляпку супружеской измены,

грязные подтеки от обманов и неверности своему слову, мусор наговоров,

пересудов, зложелательств и даже кое-где кучки угольков от покраж (надо же, и

сам подивился, и такое когда-то было!).

наворотила всякого такого, о чем ни сном ни духом лет шестьдесят не думал, не

вспоминал. Вот ведь дивны дела Твои, Господи! Разговор вышел длинным. Филиппыч

и не заметил, как стал называть свои прегрешения в полный голос. Зинаида

всплеснула руками и вышла в сенцы, за ней вскоре последовал и Петруня. А

Филиппыч устал. Дышал тяжело, через боль в правом боку, но — удивительное дело!

— все равно ему стало легче, будто вдруг помолодел лет на двадцать.

тоже не преминул открыть батюшке. Тот улыбнулся.

— Было бы странно, если бы

вышло не так. Вот вам легче стало? А представьте, что и всему миру сейчас стало

легче. Столько давних грехов, которые уже вплелись в древо бытия, вросли в него

и разъедали, как злокачественная опухоль, вдруг растворились, исчезли, словно

их и не было никогда. Одним словом, меньше в мире зла стало. А это, не передать

словами, как важно! Если бы все так делали, сколько бы страшных событий могло

бы не произойти.

— И с лодкой?

— И с лодкой, — утвердительно

сказал священник.

— Зло и добро, — вздохнул

Филиппыч, — извечная борьба между ними и человек посередке этой борьбы со своей

голубой мечтой о счастье.

— Да вы, батенька,

мыслитель, поэт прямо, — удивился отец Иннокентий.

— Нет, просто старый, выживший

из ума учитель математики, восьмидесяти трех лет от роду, растерявший все на

свете. Летит все сквозь меня, как через дырявое решето. Застревают всякие

пустячки, а главное все мимо…

— Решето, говорите? —

покачал головой священник.