Шкаф пятился, толкал спиной медлительную на поступок Дусю,

и оба они исчезали.  Антон оставался… Мама, когда бывали они вместе в церкви,

надевала такой же платочек — узорчик чуть-чуть другой, но лишь чуть-чуть. И

фигурой мама была такая же основательная… Антон представлял, что это ему и маме

говорит Мармеладыч, когда удавалось тому втиснуться промеж правильных

""чересчур"" Домны Николаевны. Когда та задерживала на вдохе слова,

старик делился своим (хотя, ""той"" уже как бы и не было; были только

они — Мармеладыч, Антон и мама…):

— Я тут данько

напоминал Петру, — ему полезно, — что отцы святые говорили.  Надо нам ежедневно

умирать, чтобы жить вечно — это потому, что только боящийся Бога будет жив

вовеки. Страх Божий — лучшее от греха лекарство.

Ох уж этот

Мармеладыч! Никак не шел из головы. И добродушное его лицо с реденькой седой

бородкой, и безпомощно открывающая себя миру лысоватость, лишь на висках и

затылке скудно обрамленная пожелтевшими завитушками волос. Да, о Мармеладыче

здесь, в Лисово, думалось хорошо. Ладно и ловко вписывался его образ в

лисовскую обнаженную необъятность. Играющие на ветру сережками березки готовы

были приподнять для него мягкий шелестящий полог, строгие еловые пирамидки

вот-вот бы и расступились, потеснили бы ряды, чтобы принять в средь себя его

щуплую, сутуловатую фигуру, и лисовский сумрак готов был укутать его, укрыть,

успокоить… Иное дело город, — колючий, холодный, равнодушный, — до него здесь

совсем не было дела. Антон замер, боясь потревожить пойманную вдруг мыслью

вечность и мирно пребывающего в ней Мармеладыча и маму, конечно же... Маму…

Увы, скамейка рядом опустела, мама ушла. И ему пора. Антон поднялся и одиноко

застучал ногами по пустым лисовским аллейкам, теряя в грустном сумраке годные к

употреблению лишь здесь, в Лисово, мысли. Да и какой в них прок там, где

отечества, по словам Мармеладыча (а уж он-то не может ошибаться), нет даже в

пророках? ""Мы, итальянцы,  безрелигиозны и испорчены более всех

других"", — прошептал Антон. Макиавелли, делая таковое признание, возможно,

просто играл словами. Это куда как легко, коль чувствуешь себя хозяином всякого

слова. Но Антон сгибался под тяжестью этих слов —  когда ты не хозяин, то вовсе

не до игры.

Залитая густой

темнотой трава отступала назад, дальше начинались проплешины, зияющие пустоты,

перетекающие в тоскливую пустыню с редкими, едва различимыми оазисами…

Ночью Антону

приснился старик Мармеладыч. Он сидел на своем обычном рабочем месте, напротив

гастронома с общенародным названием ""Стекляха"" и назидательно говорил

Антону: ""Просящему следует дать и от желающего занять нечего лицо

воротить"". Старик явно куда-то собирался.

— Ты что,

увольняешься? — спросил Антон.