Иначе, почему Мармеладыч улыбался, когда

Петя что-то бурчал ему в ухо, поглаживал корявую Петину руку и что-то ласково

шептал в ответ? Почему и сам Петя тогда теплел, словно нагреваясь в отраженном,

теперь уж от Мармеладыча, собственном лучике? Все это было Антону непонятно. А

как, например, можно привечать существо, подобное Дусе? (Вот к ее-то, словно

лениво набитой тряпьем сумке-трансформеру, фигуре прозвище подходило в самый

раз.) Глядеть в ее глаза — все равно, что на сцену, навечно задернутую серым

занавесом. Но ведь Мармеладыч зачем-то глядел? Что мог он видеть в этом

""ничто""? Загадка… Почти что безсловесная Дуся расслабленно утыкалась

взглядом в кончик бороды Мармеладыча и, вяло двигая губами, пережевывала

неслышный шепот старика, а на подбородок ее выкатывалась струйка слюны… Б-р-р-р…

—  ежился Антон. А Мармеладыч и не  замечал, что ли? Все время улыбался — и ей,

и Пете… впрочем, и Харитонову, и самому Антону — всем. Мармеладыч, словно

увлеченный коллекционер, расставлял перед собой эти потраченные жизнью глиняные

фигурки, бережно, с непонятной для стороннего человека любовью, касался их

руками и… реставрировал.  Да, именно такое сравнение и пришло в голову Антону.

Как? — это другой вопрос, на него сразу ответа не дашь. Но и без ответа смысл

во всем происходящем вокруг старика Мармеладыча появлялся. Он — реставратор, а

они — хоть и пропащие, но чувствуют, вероятно, того даже не понимая, что старик

ловко подправляет их ущербы, замазывает глинкой трещины и сколы. Отсюда и

доверчивая привязанность к нему. Только откуда у него? Что? Что мог им дать?

Ведь и говорил-то все больше о смерти: помни, мол, последняя своя… А кому это

охота помнить? Разве что ему, Антону, но он — совсем другое дело…"

"Да, приходила

еще одна — Домна Николаевна, старуха из-за свечного ящика.  Обстоятельная,

крепкая, как повязанная платком глиняная крынка, через края наполненная

правильными словами, чересчур наполненная. Вот ей Мармеладыч на улыбку как

будто скупился. Нет, улыбался, конечно, но как-то не так, по иному, и про

смерть говорил не так: как будто не ей, а про других, а ей-то самой — еще жить,

да не пережить. Наверное, из-за этого ее ""чересчур"" — не может, не

должно в одном человеке умещаться столько! Домна Николаевна и просфорку

приносила от литургии, и пирожок домашний, но все это приправляла своим

приторным ""чересчур"" — так, забывши меру и разум, перестарок учитель

обучает ""за жизнь"" несмышленышей-первоклашек. Холерик Харитонов в ее

присутствии мерк, словно в нем кто-то сдвигал на уменьшение ручку реостата,

делался незаметным и начинал походить на действительного инженера, только что

скромно пережившего двадцатое число и тоскливо ожидающего четвертого числа

следующего месяца.