Впрочем,

остывал инженер моментально, тут же дурачился и пытался рассказать какой-нибудь

скабрезный анекдот или нескромный эпизод из фильма. Но здесь Мармеладыч уж

молчать не желал, строго пресекал и даже пальцем грозил:

— Ну тебя

нечестивец, рот закрой, не погань воздух.

— Да вспомнил

просто к слову, — хихикал Харитонов, — раньше, опять же, таких фильмов не

показывали. Опять же плюс времени нашему. Золотое!

— Золотое! —

передразнивал Мармеладыч, скорчив смешную гримасу, — Помирать-то будешь, с

собой это ""золото"" потянешь? Смерть ведь таинство великое! Из земной,

временной жизни рождается человек в вечность. Недаром сказано, что смерть — святым

блаженство, праведным — радость, а грешникам и нечестивым — скорбь и отчаяние.

— Ну, завел

свою шарманку, — Харитонов помахивал в воздухе руками, словно собирался

сплясать гопака, — ты еще про чертей мне расскажи.

— А что бы ты

думал? — Мармеладыч колол инженера укоризненным взглядом. — Где ты, там и они.

Гремят над тобой веселыми громами и вниз к себе манят — мол, у нас-то как

хорошо! Нашептывают, что ты уже умер, и что смерть твоя и есть самая жизнь.

Нет, не жизнь это, не золото — мрак, погибель. Кто не верит в вечную жизнь, в

Воскресение? Как говорит пророк — люди, идущие оскверненными путями и

проводящие нечистую жизнь. А тебе все ""золото"". Аукнется оно тебе,

будешь знать…

Вертелись

вокруг Мармеладыча и вовсе необычные личности. Например, Петя Шкаф с Дусей

Тумбочкой — странная парочка, как два разнокалиберных огурца, прошлогодней

засолки: местами горько-соленые, местами кисловатые с налетом плесени (да уж,

сладкой парочкой их никакой язык назвать бы не повернулся). К своим прозвищам

(а на их жаргоне — кликухам) относились они спокойно, а Петя — так и вовсе с

некоторой даже гордостью. ""У Стекляхи Петю Шкапа (он так именно и

произносил — через ""п"") каждый знает, — говаривал он важно, тыча себя

в грудь, — скажешь, что Шкапа знаешь — никто ни в жизть не наедет (то есть, не

обидит)"".  Если по справедливости, то до шкафа Петя не дотягивал. Хотя и

большой был, широкий, но плоский и корявый, как первый тещин блин. Скорее

походил он на покосившийся трельяж с раскинутыми в сторону крыльями-зеркалами

рук. Впрочем, может быть прежде и дотягивал? Время, оно ведь еще как сушит, да

корежит? Но если и было, то прошло. Сейчас в этих тусклых зеркалах прошлое не

просматривалось — сколы, царапины вдоль и поперек, да уродливые кляксы

утраченной амальгамы, обнажающие оборотную внутреннюю черноту.  Верно, лишь

Мармеладыч способен был разглядеть, что солнечный свет не минует и издерганную

Петину тусклость, и от нее отражается,  радостным лучиком колет глаза

собеседнику, слепит и вызывает улыбку.