Поэтому… мне жаль, и я заранее приношу вам свои извинения, но этой ночью… этой ночью я к вам приду. Можете не подпирать креслом дверь.

Глава 14

Ева меня ненавидела. Понимать это, видеть в каждом взгляде, в каждом нетерпеливом жесте, слышать в интонациях голоса, в редких фразах, выплюнутых сквозь зубы, оказалось больнее, чем можно было представить. Гораздо, в тысячу, в миллион раз, мучительнее. Сколько бы я ни пытался загладить вину, какую бы невероятную заботу ни проявлял, как бы страстно и отчаянно ни любил, с каким бы уважением ни относился — любые усилия разбивались о её неприятие физической близости.

Стоило сорваться, потерять над собой контроль, и всё, чего я добился с таким трудом, — всё летело в бездну. Ева не оправилась от пережитого насилия, а я не мог обуздать инстинкты. Замкнутый круг. Тупик.

Ночью, как и обещал, я пришёл в её спальню. В этот раз упрямица сопротивлялась ещё отчаяннее, а я был аккуратен, нетороплив: мягко перехватывал руки, сжатые в кулаки, прикасался губами к ладоням, что пытались меня ударить, нежными поцелуями обрывал поток проклятий и оскорблений.

Когда голод отступал, а сознание прояснялось от нездоровой страсти, больше всего на свете мне хотелось прижать к груди свою пару, но я, высший демон, могущественное вечное существо, не решался этого сделать. Ева отворачивалась, отодвигалась на самый край постели, как можно дальше от меня. И я уходил. Тихо закрывал за собой дверь, потому что лежать на разных концах кровати, терпеть пропасть молчания было выше даже сил демона. Торопился, не желая слушать одно и то же. Не успевал. Когда я был уже на пороге, в спину летело холодное и, как кинжал, пронзающее насквозь: «Ненавижу».

И каждый раз, как в первый, это ужасное слово заставляло вздрогнуть.

Иногда, если удавалось усмирить инстинкты на продолжительное время, я замечал, что Ева начинает оттаивать: не улыбается, но больше не выглядит напряженной; не заговаривает первой, но на вопросы отвечает; беседу не поддерживает, но реже огрызается и грубит. Ради таких мгновений я как мог сдерживал свою демоническую природу, тем самым загоняя себя в ловушку: чем сильнее сжимал я тиски контроля, тем безумнее становился, когда срывался.

А срывался я часто. И ничего не мог с этим поделать.

* * *"

"Ужин закончился. Остатки трапезы и столовые приборы растаяли в воздухе, что давно перестало удивлять мою гостью. На стол, подняв клубы пыли, тяжело шлёпнулась толстая стопка листов. Ева дёрнулась от громкого звука и посмотрела на меня вопросительно. С моей стороны это была очередная, скорее всего, провальная попытка закопать топор войны, сделать первый шаг к дружбе и взаимной симпатии.