И тут Варя появилась из дверей троллейбуса, и, пока она шла мне навстречу, я вспомнил, как провожал её взглядом у дверей родильного дома, куда она несла найденного в то утро мальчишку, и казалось мне, что было это всё незапамятно давно — а времени и месяца не простучало, — и молнией пронеслась мысль о том, что мальчонка подкидыш и впрямь принёс мне счастье и было бы хорошо, кабы Варя согласилась найти его в детдоме, куда его отправили на жительство, и усыновить; ах как бы это было хорошо, как справедливо — вернуть ему счастье, которое он, маленький, бессмысленный и добрый, подарил мне, огромное счастье, которого, я уверен, нам с избытком хватило бы троим на всю жизнь!

А Варя, тоненькая, высокая, бесконечно прекрасная, всё шла мне навстречу, и я стоял под дождём, который катился по лицу прохладными струйками, и от волнения я слизывал эти холодные пресноватые капли языком.

Дождевая пыль искрами легла на её волосы, выбившиеся из под косынки, и я готов был закричать на всю улицу о том, что я её люблю, что невыносимо хочу, чтобы завтра мы с ней пошли в ЗАГС и сразу же расписались и усыновили на счастье брошенного мальчишку и чтобы у нас было своих пять сыновей, и что я хочу прожить с ней множество лет — например, тридцать — и дожить до тех сказочных времён, когда совсем никому не нужна будет моя сегодняшняя работа, ибо людям нечего и некого будет бояться, кроме своих чувств; и ещё я хотел сказать ей, что без неё у меня ничего этого не получится…

Но не сказал ничего, а только растерянно и счастливо улыбался, пока Варя раскрывала надо мной свой зонтик и прижимала меня ближе к себе, чтобы я окончательно не вымок.

Мне же хотелось рассказать ей об Эре Милосердия, которая начинается сейчас, сегодня, и жить в ней доведётся нашему счастливому подкидышу-найдёнышу и остальным пяти сыновьям, но Варя ведь ещё не знала, что мы усыновим найдёныша и у нас будет своих пять сыновей, и она не слыхала в глухом полусне смертельной усталости рассказа о прекрасной занимающейся поре, имя которой — Эра Милосердия…

Поэтому она весело и удивлённо тормошила меня, гладила по лицу и говорила:

— Володенька, да ты настоящий герой! И какой ты сегодня красивый! Володенька…

Мы вошли в зал, когда люстру на потолке уже погасили и с трибуны негромко, размеренными фразами говорил начальник Управления.

Каждую фразу он отделял взмахом руки, коротким и энергичным, словно призывал нас запомнить её в особенности.