Опустился напротив на корточки и обхватил тонкие лодыжки, заглядывая в глаза, замечая их красноту и слипшиеся мокрые ресницы.

– Я не хотела… этого, – она дернула головой в сторону Варавинской кухни, но почему-то мне показалось, что говорит она о своей способности видеть ужасные вещи в принципе.

– Я знаю. – Кто вообще мог бы хотеть такое, да еще и не от случая к случаю, а постоянно. – Нам стоит о чем-то их предупредить?

– Как? – вскрикнула она, и ее брови сошлись, образуя несколько глубоких складок, будто подчеркивающих горестный надрыв в ее голосе. – Хочешь пойти и сказать своему другу, что его нерожденный ребенок уже мертв?

Первым побуждением было отшатнуться.

Или поддаться полному отрицанию. Психануть, закричать: «Что ты городишь! Это уже чересчур!», или вообще – «Знать ничего такого не хочу!» Потому что это было и правда слишком. Слишком для этого утра, для этой чокнутой недели, на которой Влада вторглась в мою жизнь, слишком вообще для всего! Вот только обреченность и однозначное горе в больших темных глазах были как приговор. Его не оспорить даже в самой высшей инстанции и не проигнорировать, не сбежать на край света. И всю его тяжесть сейчас водрузила на свои поникшие плечи Влада.

– Это… Может, еще что-то можно сделать? – она не покачала головой, не возразила, просто смотрела с такой бесконечной виной, будто считала себя причиной непоправимого. Но это неправильно!

– Что, если в этот раз ты ошиблась?

– Я бы так этого хотела. Не представляешь до какой степени.

Я вскочил и стал расхаживать. По работе я сталкивался с людскими трагедиями ежедневно. Чужая боль до сих пор не стала для меня чем-то обычным, привычной декорацией, от которой не избавиться, но можно уже просто не замечать.

Но все же когда плохое происходит с кем-то близким, ощущается все совершенно по-иному. Тут уже не выйдет отстраниться от эмоций, стараясь глядеть на события непредвзято.

– Нужно как-то им сказать, – Влада, видно устав от моих молчаливых хождений, сползла с перил.

– Я сам! – остановил ее.

– Ты? – она посмотрела с изумлением и в то же время с надеждой. Прекрасно понимаю ее. Это так нормально для человека – желать разделить подобный груз хоть с кем-то.

Будь ты хоть сто раз сильным и несгибаемым, любой из нас может испытывать совершенно неконтролируемое желание, чтобы некоторые вещи кто-то сделал за него. И это не слабость и не трусость, а нормальный инстинкт самосохранения. Сопереживание – это та еще боль, а избегать боли – естественное стремление.

– Нет, это будет неправильно, – отвернулась Влада. – Я тот посланник, что принесет дурные вести, моя и голова с плеч.

– Нет уж! Твоя голова мне еще понадобится. Где еще одну такую найдешь.