Этому слону удалось заставить меня покраснеть!

Он подумал, что я трахалась со всей этой конницей, что ли?!

— Кретина кусок! Я это даже комментировать никак не стану. Только скажу, что каждый думает в меру своей распущенности. И если тебя, Ростислав, так припекает воспоминаниями о вечеринке и в каждом намеке тебе видится самое грязное, то подумай о том, сколько в тебе скопилось… дерьма. Святоша хуев. У святых самые грязные мысли. Вот уж правда… Нет это же надо, а… Придумать такое! — возмутилась я и обошла свою машину.

Хотела залезть внутрь, на ободах доеду. Похер…

Дубинин снова не позволил, отобрал у меня ключи.

— Сказал же. Не поедешь на металлоломе.

— А то что?

— Убьешься. Сядь в машину. Предложение действительно есть, и тебе оно может быть даже понравится.

Дубинин насупился, старательно отводил взгляд в сторону, а я… внезапно начала чувствовать себя опустошенной. Будто бы всего треть дня выпила из меня силы. И обидно было. Немного.

Да, вечеринка была явно с определенным уклоном, и желающие потрахались в свое удовольствие потом. Но ради всего святого — на какой вечеринке не трахаются, скажите?

Это же надо… Подумать обо мне — так.

— Медея, а позвольте узнать… Где вы нашли эту редкую модель… — вновь попытался наладить со мной контакт Эмиль Кароль.

Я живо обернулась:

— Жвачка есть?

— Да, вот новая пачка.

— Дай сюда!

Я живо открыла ментос высыпала на ладонь круглые подушечки.

— Открой рот! — и быстро затолкала туда все. — Сиди, жуй. Не смей называть меня Медеей. В миру я — Марфа и точка. Для тебя — никогда Медеей не стану! — повернулась, глядя перед собой. — Мы едем или как? Я бы на хромом жеребце дальше ускакала.

— Вот не надо… — глухо рыкнул Дубинин.

— На ишаке. Я хотела сказать, на хромом ишаке.

Один черт, он зыркнул, будто разозлился.

ниже арт, продолжение после него...

***

Дубинин

До конца поездки молчали. Кароль, кажется, обиделся. Но сидел с видом человека, который проглотил обиду. Главное, чтобы пачку жвачек не проглотил, а то мало ли…

Сиденье подо мной будто жгло зад. Я и так менял положение, и этак — все не то.

Когда неловкость поселяется внутри, даже самое удобное сиденье начинает казаться пыточным инструментом…

Марфа сидела, прямая, словно палка, с этой свой гривой на голове. Когда она вскинулась и отчитала Кароля, будто мальчишку, ее волосы взвились в воздух живыми змеями, и по моему телу скользнул такой ледяной холодок, а следом горячие мурашки прямиком к головке прилили. Ох как бешено…

Я проглотил вязкую слюну, пожалуй, до меня теперь дошло, почему Кароль трындел: “Если бы она до меня… снизошла!”

Ох, ебать.