Остатки хмеля мгновенно улетучились из моей головы: трезвее, чем в ту минуту, я был, наверное, только на государственном экзамене по истории КПСС.

Мое появление в колизее сопровождалось оглушительным свистом, топотом сотен ног и треском бамбуковых хлопушек. Пронырливые букмекеры сновали по трибунам, собирая деньги – игроки на тотализаторе делали последние ставки. Я чувствовал себя так, будто только что проснулся, причем не в своей кровати, а на площадке какого-то грандиозного театрализованного шоу под ослепительным светом направленных прямо в мое лицо софитов в окружении огромной толпы, которая напоминала в этот миг исполненного очей апокалиптического зверя.

На какое-то мгновение я потерялся, оробел. Что хотят от меня эти люди? В экзальтированной атмосфере колизея, в настрое толпы – разнузданной, алчной и беспощадной – явственно ощущалось ожидание чуда, требование чуда и жажда крови. Казалось, публикой овладело какое-то коллективное безумие. И только фигура Спокойного выпадала из общего фона беснующейся массы, стояла как-то особняком: Спокойный медитировал перед боем, сидя на деревянной скамейке в стороне от трибун и судейского столика, как бы подчеркивая свою неслиянность и преходящим и суетным.

Я вошел в клетку первым, оставив все свои надежды, сомнения и предчувствия, планы и сиюминутные озарения за пределами панкратиона. Я вошел в клетку, как в другое измерение, где перестают действовать нормы человеческой морали и не имеют значения личные воспоминания, где все – изнанка жизни, и две тысячи лет, прошедшие со дня крестной смерти Христа – всего лишь символ на бумаге, а не долгий путь к сияющей вершине, где заповеди – ветхозаветный хлам, а душа – всего лишь заблудшая овечка в бездумном теле, основное назначение которого – убивать.

Мне оставалось лишь принять это как данность и покориться своей участи. Страха не было, страх – плохой союзник. Надо мной довлело нечто граздо худшее – обреченность. Что я мог противопоставить Спокойному? Только умение держать удар. Нокаут был неизбежен. Но вряд ли подобный исход понравился бы организаторам состязаний и тем паче зрителям: их устраивала только смерть одного из нас, большой палец, известным жестом указующий вниз. С любой точки зрения это было достойное вложение их капитала.

Когда ставки были сделаны, Спокойный неторопливо снял шелковый халат, в который облачился после полуфинального поединка, и через противоположный вход прошествовал в панкратион. Он имел вид прогуливающегося человека, случайного прохожего, заглянувшего на огонек: взгляд рассеянный, выражение лица невозмутимое.

Прозвучал гонг. Я вздрогнул и вышел на середину арены. Принял боевую стойку. Спокойный как ни в чем не бывало продолжал свой моцион.