– Соскучилась? – безучастно спросил он и прошмыгнул мимо меня.

От ужаса я резко захохотала, поняв, что Китон мог заметить разбитую перевернутую рамку, которую я опрокинула при попытке бегства, и испорченную одежду, что ждала его в гардеробной. Едва Вулф повернулся ко мне спиной, я на цыпочках стала выходить из комнаты.

– Даже не думай, – предупредил он и, все так же стоя ко мне спиной, щедро наполнил свой бокал у бара возле окна, из которого открывался вид на центр города. – Будешь виски?

– Ты вроде сказал, что мне нельзя пить, – съязвила я, удивленная так легко просочившемуся в мой голос сарказму.

Этот особняк меня изменил. Я стала бесчувственной и телом, и душой. Моя нежная кожа цеплялась за несгибаемые кости, из полной оптимизма девушки я превратилась в циника, а сердце покрылось коркой льда.

– За пределами этого дома пить тебе нельзя. Ты выходишь за сенатора, и тебе еще не исполнилось двадцати одного года. Ты хоть осознаешь, как плохо это отразится на моей репутации?

– Разве справедливо, что выйти замуж можно в восемнадцать, а пить – только с двадцати одного? Один жизненный выбор существенно важнее другого, – нервно трепалась я, застыв на месте и смотря на его широкую спину.

Вулф регулярно качался, и это было заметно. Каждое утро я слышала, как, заходя в дом, напевал песенки из восьмидесятых его личный тренер. Вулф ежедневно тренировался в течение часа в своем подвале, а когда выпадала свободная минутка перед ужином, выходил на пробежку.

Он развернулся ко мне лицом, держа в ладони два стакана с виски, и протянул один мне. Я сделала вид, что не заметила его мирного предложения, и скрестила руки на груди.

– Нем, ты пришла, чтобы обсудить установленный законом возраст употребления алкоголя?

И снова эта дурацкая кличка. Какая ирония, что Вулф зовет меня Немезидой. Потому что он ужасно самовлюбленный, и, в точности как с Нарциссом, я с радостью придушила бы его, даруя вечный покой.

– Почему бы и нет? – продолжала я, пытаясь отвлечь его от гардеробной и лежащей посреди нее горы разрезанной одежды и галстуков. – Ты ведь многое можешь поменять, верно?

– Ты хочешь, чтобы я изменил закон и тебе можно было пить на публике?

– После вчерашнего, думаю, я заслужила право на крепкий напиток везде, где присутствуешь ты.

Что-то в его глазах забрезжило, но быстро пропало. Намек на веселье, хотя мне не удалось уловить, что это было. Вулф поставил стакан для меня на барную стойку, прислонился к ней и внимательно на меня посмотрел. Вращая стакан с янтарного цвета жидкостью, он скрестил ноги в щиколотках.

– Ты довольна? – хриплым голосом спросил Китон.

– Что?

– Моей гардеробной.

Я почувствовала, как заливаюсь румянцем, и возненавидела свое тело за предательство.