Слишком палиться, якобы случайно прогуливаясь вокруг бывшего дома коллежского секретаря, тоже не следовало. А вдобавок на пути Ратманова снова оказался репортер «Московского листка» Кисловский, фотографирующий руины. Вот уж кто в каждой бочке затычка. Правда, на этот раз распускать кулаки не хотелось, и Георгий просто вернулся в свою меблирашку…

О Рите уже и думать забыл. Вернее, вспоминал ее каждый день, но в то же время поставил крест на попытках вернуть девушку. Уж очень болезненно проходили обе их последние встречи. Вдобавок Ратманову продолжали сниться странные сны.

Косвенно связанные и с Ритой, но не совсем. Не столько эротические, сколько кинематографические… По ночам Жора снова и снова прокручивал в голове последние кадры своего пребывания в будущем, телепортацию в прошлое, встречу с Ритой и другими знакомыми персонажами. Словно киномеханик, в расписании которого был всего один фильм, который он крутил нон-стоп в течение всего дня.

При этом Ратманова продолжали одолевать неизвестные голоса. И разговаривали они все больше не с ним, а скорее про него, где Георгий выступал лишь в роли безмолвного слушателя.

А потом и вовсе забывал все сказанное. Запоминая только последнюю фразу, и то в лучшем случае. На этот раз фраза была следующая:

– Он точно нас не слышит? Может, проверим? – осведомился обладатель довольно низкого мужского голоса.

Ратманов не поленился, вскочил с кровати. Наскоро одевшись в домашнее, но приличествующее выходу в общий коридор съемной квартиры, вломился в соседнюю комнату. Пусто.

Потом в другую, где сосед, бедный певец из массовки частной оперы Зимина, предавался плотским утехам с неизвестной из квартала красных фонарей на Грачевке.

– Тебе чего? – тонким, фальцетоподобным голосом осведомился сосед.

И было абсолютно очевидно, что во сне с попаданцем говорил не он. И уж наверняка не его девушка.

Ратманов постучался к хозяйке – ее комната шла следом. Женщина перекрестилась и приоткрыла дверь. А Георгию только это и нужно было – удостовериться, что и здесь не было никаких басовитых мужчин…

– Прошу прощения, Лидия Пална, скверный сон приснился, – извинился он и задумчиво побрел обратно.

9При этом Жора снова и снова возвращался к мысли, что самым очевидным человеком во всей Москве 1912 года, с которым он мог бы выследить настоящего Двуреченского, то есть Корнилова, и в конце концов вернуться домой в XXI век, по-прежнему оставался Викентий Саввич.

Не Штемпель же, о котором он вообще почти ничего не знал… Ну и не Стеша же…

– Что, прости? – Делопроизводитель управления сыскной полиции наконец перешла на «ты». И года не прошло, как говорится.

– Говорю, обед скоро. Не хочешь ли на пироги с вязигой? Обнаружил тут буквально за углом, отборные.