Я прекрасно понимал, что удел Элизабет – рожать детей и интересоваться лишь балами и платьями. Меня это вполне устраивало. Окажись она на месте Элисы… даже не представляю, как бы справилась, очутившись в чужом мире и без защиты семьи. Не обошлось бы без моря слез и истерик по малейшему поводу. Доверить ей страну? Да она тут же станет послушной марионеткой в руках своего папочки или любого интригана!

У чужачки более сильный характер. Никаких истерик, лишь принятие ситуации и интерес к новому миру. Не имея никого за своей спиной, она заставляет принимать себя в расчет. Наверняка уже просчитала выгоды от развода и собирается стрясти с меня как можно больше. Конечно, я не позволю ей перейти грани разумного! Но готов поклясться своей короной, что разбуди ее сейчас и спроси, чего она хочет, она тут же огласит целый список, отчаянно торгуясь по каждому пункту.

Признаться, если отбросить раздражение, такой характер вызывает невольное уважение. Но это не те качества, которые я бы хотел видеть у своей жены. Такая, как Элиса, никогда не удовлетворится ролью матери, начнет совать нос во все дела и спорить с моими решениями, если не согласна. Кошмар любого мужчины! Удел женщин – дети и наряды, им не место в политике и государственных делах. Я в этом твердо убежден.

А то, что при сравнении Элизабет в некоторых аспектах проигрывала навязанной мне жене, вызвало недовольство собой. Словно я унизил свою законную невесту, пусть на чуть-чуть, но обесценил собственный выбор. И чего я вообще взялся их сравнивать?

Перекинул тело через плечо и зашагал быстрее, желая поскорее избавиться от ноши. К тому же это здесь матушка открыла мне ход, нужны будут свободные руки, чтобы выйти. Да и нечего глазеть на прелести чужой женщины. У меня невеста есть.

И все же, вызвав целителя, я вернулся обратно в спальню, где спала на моей постели Элиса. Положил ее пока у себя, еще не хватало, чтобы по дворцу пополз слух, что моя жена нуждается в целителе!

Впервые за все время появилась возможность спокойно ее рассмотреть. Я до сегодняшнего дня воспринимал ее как угодно: досадной помехой моим планам, обузой, но не женщиной. Пока не увидел почти голой, ворвавшись в смежные покои…"

"Новое платье ей удивительно шло. Оно подчеркивало благородные черты и нежность ее лица, хрупкое сложение. В чем-то моя жена оказалась права. Выгляди она с самого начала так: с прической, в приличной одежде, – и я бы никогда не позволил себе врываться к ней без стука, стаскивать с постели. До сих пор стыдно за то свое поведение.

Все же правила обращения с леди вбиты намертво еще с детства. А она благородного происхождения, в этом нет сомнения, сейчас это особенно хорошо видно. И красивая.