Я ему говорил: «На кой черт тебе эти мертвяки сдались?» Нет, поперся! Сейчас до кровавой желчи блевать будет.

– Ну что, пошли? – спросил я у Далайханова.

Он отбросил сигарету в сугроб и первым вошел в здание.

Глава 3

По осколкам битого стекла

В гардеробной кафе толпился возмущенный народ. Посетители, отошедшие от шока, рвались домой, но на улицу их не выпускали. Я бегло осмотрел толпу – никого знакомых не заметил и пошел вперед.

В обеденном зале, у левой кабинки, спиной к нам стояли Малышев, Клементьев и двое судебных медиков. Посередине зала лежала поваленная новогодняя елка.

– Прикинь, Андрей, – негромко сказал за моей спиной Далайханов, – сидишь так с девушкой, шампанское пьешь, анекдоты ей рассказываешь, а тут как бабахнет – и на тебя елка падает. Вот развлечение, так развлечение! На всю жизнь запомнится.

– Красивые игрушки на елке были, – отметил я, показывая на парочку уцелевших при падении шаров.

Малышев, услышав мой голос, обернулся:

– Андрей Николаевич, иди сюда! Узнаешь клиента?

Хрустя битым стеклом, я подошел к начальнику, заглянул в глубь кабинки. В дальнем углу, откинувшись на стену, сидел мужчина в модном кожаном пиджаке. Лицо у него было залито запекшейся кровью, но руки, раскинутые в стороны, остались целыми. Я присмотрелся к его татуировкам. На кисти левой руки было выколото восходящее солнце, под ним – надпись корявыми печатными буквами «Сибирь». На среднем пальце, прямо под буквой «б», вытатуирован перстень «Дорога через зону».

– Тихон, что ли? – с сомнением спросил я.

– Он, родимый, – покровительственно усмехнувшись, ответил Клементьев.

Геннадий Александрович уже почти год как не употреблял спиртного – закодировался. Лишенный возможности сделать хоть глоток водки, Клементьев озлобился на весь мир. В мрачном взгляде его прочно прописались ненависть к окружающим водкохлебам и жалость к самому себе, лишенному любимого напитка. Он стал похож на волка, переведенного директором зоопарка на вегетарианскую диету: минуту назад серый хищник сосредоточенно ходил по клетке из угла в угол, обдумывал свое житье-бытье и вдруг, ни с того ни с сего, оскалился и зарычал на зрителей.

– Я Тихона сразу узнал, – бравируя своей догадливостью, сказал Клементьев. – По роже-то не понять, кого завалили, а по рукам все видно. Руки у Тихона как паспорт: и прописка на них, и число ходок. Я, когда опером был, спрашивал его: «Тихон, «Восходящее солнце» – это символ отбытия наказания в сталинских лагерях. Ты же, говорю, в ГУЛАГе не был, БАМ не строил, на кой черт тебе такая допотопная наколка?» Он отвечает: «С детства «солнце» наколоть хотел. У всех знакомых отца такие наколки есть, вот и я решил: как только за решетку попаду, сразу же «солнце» выколю».