Лестница от края до края, резной дуб панелей, начищенные до жаркого блеска медные шишечки.

Человека неподготовленного интерьер белоярской гостиницы «Урал» прямо с порога, непосредственно после поклона вежливого швейцара в ливрее и перед приветствием красотки в форменном пиджаке и консервативной блузке, сбивал с ног и заставлял задуматься о никчемности собственного жалкого существования.

Инна была человеком подготовленным. Кроме того, ей всегда было наплевать на интерьеры.

Администраторша передала ей трубку таким движением, словно вручала кубок Дэвиса.

— Да, — отрывисто сказали в трубке.

— Селиверстова Инна Васильевна. Добрый вечер.

Там помолчали. Инна посмотрела на свою перчатку.

— Добрый. Мне спуститься или ты поднимешься сама? Номер шесть двадцать семь.

— Я поднимусь, — ответила Инна и вернула трубку администраторше.

В гостинице «Урал» можно было не беспокоиться о разглашении государственной тайны — в данном случае подробностей ночного визита Инны Селиверстовой в номер олигарха Ястребова. Здесь подчеркнуто никому не было дела до того, кто, с кем, как и сколько времени проводит, кто к кому приезжает, кто у кого остается или не остается.

Потерять работу можно было в два счета, а терять такую работу из-за соблазна просто посплетничать никто не желал.

— Шесть двадцать семь, — уточнила Инна, — это какой этаж?"

"— Шестой. Может быть, проводить?

— Не нужно, я сама.

По мраморным ступеням, чистым и широким, как море, она поднялась на подиум, вошла в лифт и посмотрела на сверкающую панель.

Она сильно волновалась и поняла это, только когда сообразила, что смотрит на эту чертову панель уже давно и понятия не имеет, что именно нужно делать дальше.

Совершив над собой усилие, она стряхнула оцепенение и нажала вкусно щелкнувшую кнопку.

Поздно что-либо менять, кроме того, Инна была не из тех, кто меняет однажды принятое решение. Лифт плавно причалил к шестому этажу, и она шагнула на бесценный ковер — кайруанский или иранский, черт их разберет. В зеркале на противоположной стене отразилась какая-то женщина в короткой дубленке, джинсах и невысоких ботинках. У женщины были бледные щеки, светлые, чуть растрепанные волосы, страшные глаза и нелепые папки под мышкой.

Кажется, это я.

Она подошла поближе.

Ну да. Это точно я. Я смотрю в зеркало и вижу себя.

Словно зачарованная, она поправила папки, и та, в зеркале, следом за ней тоже поправила папки. Мысли были медленные, словно замерзшие.

Кажется, я знаю, что случилось с Мухиным и его семьей. Кажется, я обо всем догадалась. Мать кричала мне, когда я была маленькой: «Слишком умная, зараза!» Я слишком умная, и меня теперь никто и ничто не спасет.