— В какой-то момент, что-то там изменилось у Галки, наверное, после тебя вот, что заставили отказаться, и она начала отстаивать свои позиции. Из крайности в крайность. Алинку под сердцем когда носила, ушла, отказавшись от всего и всех. Потом мы сошлись с ней. Я на заводе днем, вечером по стопарику с мужиками, ну, и как-то зашел разговор, дескать, в былые времена баба при мужике глаз не поднимала, в пол смотрела, слово мужика закон был. Под горькую-то такие разговоры. Ну, я раздухарился, прихожу, значится, домой, а она посуду моет. Я ей с порога давай права качать, дескать, вот раньше как было и сейчас так будет, тра-та-та! Она стоит, молчит, посуду моет, на меня не смотрит. Я ее за плечо схватил, встряхнуть хотел, мол, тут мужик глаголит, а ты не слушаешь! Ну и получил скалкой промеж глаз. Очухался, посреди кухни лежу, она посуду вытирает. Спрашиваю, мол, Галя, что это я тут лежу? Она смотрит на меня и отвечает, что перепил, упал и уснул.

— Таки ж гены пальцем не раздавишь… — едва слышно прошептала я, понимающе кивнув и поднимая на него взгляд от пачки сигарет.

Степаныч горько усмехнулся глядя мне в глаза.

— Искала она тебя, да только законы-то у нас такие, что только дитю зеленый свет на поиски родственников, а вот наоборот ну ни нать. Галка пить начала, когда поняла, что бесполезно. Жалела очень, кляла себя, что родителям возразить не смела тогда… Не сильно уж серчай на нее, Галка сожалела, искренне сожалела. — Степаныч вздохнул и снова отхлебнул чая. Потянулся к моей пачке сигарет и зажигалке. — Поздно, конечно, однако ж случилось у нее осознание. — Степаныч выудил сигарету из пачки, встал и пошел к окну. — Не серчай, Янка, но и героиню из нее не делай. Склонны мы родителей оправдывать. Все мы склонны. Вот я хреновый отчим и Алинке об этом постоянно говорю. Чтобы не обеляла, как время мое придет. Чтобы знала, что я негодяй.

— Зачем? — заинтересованно приподняла бровь я, потягиваясь на стуле и разминая затекшие ноги.

— Потому, Янка, что когда мерзость оправдывать начинаешь, оно тебе душу и помыслы поганит. Вот оправдает меня Алинка и найдет себе такого же и будет мучиться. А надо вот оно? Пусть помнит, что я подлюка. — Степаныч с кряхтеньем уселся на узкий подоконник и, отодвинув тюль, стряхнул пепел в форточку.

— А чего не поменялся-то, Степаныч? — Усмехнулась я, вставая из-за стола и оправляя блузку. — Раз уж знал, что подлюка. Чтобы пока Алинка росла, то достойный пример видела.

Степаныч как-то возмущенно пыхнул и бросил на меня косой взгляд."

"— Так что ж я врать-то буду? Что ж врать-то? Не мое это! Семья, застолья, добрые празднички и прочее. Ну, понасилую себя ради Алинки, так оно же во мне накопится внутри и сорвусь же.