А что, если в его словах была доля правды? Она ведь столько лет жила на износ, столько лет отказывала себе в самом необходимом, чтобы поднять дочек. Иногда реальность действительно представлялась ей рассыпанной мозаикой. А вдруг и правда не было никакого нерожденного Алешеньки? А вдруг и правда Настя нашла в письменном столе альбом с фотографиями, где были подписанные снимки бабушки Софьюшки? А вдруг и правда она услышала во дворе обрывки разговора о бедной убитой девушке? Обсуждать убийство ведь и убийцы могли.

Больше Насте шанса не дали.

* * *София жила на острове около двадцати лет – она не была уверена точно, поскольку календарями здесь не пользовались, а смена сезонов порой была вообще незаметной, и все дни сливались в одно бесконечное душное влажное лето.

Когда-то давно София ненавидела эти земли и считала себя их пленницей. Каждое утро она выходила на пляж, с надеждой рассматривала линию горизонта и мечтала о том, что настанет день – и она отсюда сбежит, вернется к привычной реальности. Но годы шли, а она так и не решилась. То ли осознала, что улететь отсюда можно только на вороньих крыльях смерти, то ли научилась считать остров своим домом.

Стокгольмский синдром – взаимная или односторонняя симпатия, возникающая между агрессором и жертвой.

Все реже София вспоминала жизнь до острова, и порой ей казалось, что нет на свете ничего, кроме этих пляжей и скал. Ее любимый бар на набережной, бильярдный клуб, который она посещала по субботам, ланчи с подругами, капучино в бумажном стаканчике – она всегда любила пить кофе на ходу, в этом был особенный, городской драйв, вечерний фильм под бокал красного полусухого, городские улицы в ночных огнях.

Все это было так давно и словно с другой женщиной, память которой почему-то досталась Софии.

Теперь ее дом был здесь. Впрочем, какой там дом – хижина с крышей из пальмовых листьев и лежанкой на земляном полу. По утрам она ловко вскрывала изогнутым тесаком упавшие кокосы и жадно пила млечный сок, по вечерам подкармливала мальков хлебными крошками, а потом ловила их сетью. Ее кожа огрубела, под ногтями была вечная въевшаяся грязь, походка стала плавной, как у дикой кошки, а взгляд – настороженным. София научилась предсказывать дождь по изменившемуся запаху ветра и распознавать приближение опасной змеи по еле слышному шелесту травы.

Она честно старалась полюбить эту землю, но раскрыть в себе источник чистого счастья, о котором твердили все вокруг, так и не смогла. София не пропустила ни одной субботней церемонии. Но даже спустя годы легенда об огненной богине казалась ей скорее пугающей, нежели утешительной.

Наверное, в Софии был внутренний стержень – как-то же ухитрилась она не выдать себя. С несогласными здесь обходились без сантиментов.