На Сретенке, на Страстном бульваре, на Арбате распахивались по вечерам двери ресторанов. «Ампир», «Гротеск», «Эрмитаж» наперебой приглашали клиентов.

Вывески и объявления зазывали со всех сторон. Артели, паевые товарищества, общества с ограниченной и солидарной ответственностью предлагали, обещали, гарантировали, завлекали и льстили. Брали в аренду и отдавали в аренду, объявляли торги и извещали о дивидендах.

Деньги считали на миллионы, миллиарды и триллионы.

Рабоче-крестьянское государство, получив в наследство разруху империалистической и гражданской войн, медленно и трудно начинало залечивать раны.

Из-за недостатка топлива на десятках железнодорожных линий было остановлено движение. Тысячи вагонов с продовольствием, из них почти половина с хлебом, застряли в пути. В Москве и Петрограде закрылись сотни предприятий. На биржах труда выстраивались огромные очереди.

В столовых давали жиденький пайковый суп из пшенки, воблу, морковный чай и ломтики остистого хлеба.

Тысячи мешочников безликим табором расположились на Каланчевке. Беспризорные спали в подвалах и на чердаках, клянчили «кусочки» и валялись в сыпняке.

Лензолото доводило до сведения организаций и отдельных граждан, что они могут взять в аренду прииски. Трест спас-клепиковских фабрик предлагал вату и отбельные товары.

«Пей вино удельного ведомства, этим ты укрепляешь хозяйство республики», — призывали аршинные плакаты."

"Московский союз потребительских обществ извещал, что открыто сорок магазинов. «Колониально-гастрономические товары, деликатесы, заграничные сигары… Четырнадцать магазинов работают до двенадцати часов ночи… Членам первичных кооперативов предоставляется скидка…»

День был тускл и сумрачен. Неожиданно захолодало, и с неба посыпал колючий снег. Ветер подхватывал его, свивал в белесые вихри и дымными хвостами тащил по обледенелым булыжникам.

От Кузнецкого моста к Сретенке тащились унылые вереницы людей.

«На Сухаревку», — невесело подумал Вячеслав Рудольфович о великом московском торжище, где с утра до вечера гомонил и переливался водоворот людей. Где торговались до хрипоты, до остервенения, воровали, снимали последнюю рубаху, закладывали душу, говорили правду и несли околесицу. Где за несколько фунтов муки, за пуд картошки, за шматок сала отдавали последнюю юбку.

Вячеслав Рудольфович отошел от окна. Менжинского ждали заботы потруднее, чем Сухаревка. Потерпев поражение в военной схватке, наголову разбитая в боях гражданской войны, контрреволюция не собиралась складывать оружие. Она переходила к иным формам борьбы — к террору и диверсиям, шпионажу и бандитским налетам из-за границы.

Сил у неё оставалось ещё немало.