— Это теория, князь… А как практически вступить в контакт с полицией? Требуется ведь пустяк — чтобы немного зажмурили глаза…

— Полицию я беру на себя, — важно сказал князь. — Думаю, удастся убедить здешних чинов, что акция русских эмигрантов, выразившаяся в священной мести за поруганную родину, будет одновременно противодействовать активизации элементов, сочувствующих большевикам.

— Сочувствующие элементы и большевистский комиссар по иностранным делам — это разные вещи. Чичерин лицо официальное. Как бы полиция ни крутила, с этим фактом она не может не считаться.

— Безусловно, Эльвенгрен. И всё-таки нет основании тревожиться. Вспомните, чем кончился суд над Конради? Я думаю, что французы не захотят доводить дело и до суда. Полиция прижмурит глаза и даст нам возможность скрыться. Здесь ведь до Италии рукой подать.

— Лишь бы не мешали. Если будет сделано дело, скрыться мы сумеем. Это генерал Волошин вам посоветовал встретиться со мной?

Вяземский понял, что надо сказать правду.

— Да, Эльвенгрен… Генерал говорил о ваших обращениях к Кириллу Владимировичу с планами активной борьбы против большевиков. Кажется, эти обращения были достойно оценены?

— Моральная оценка их была весьма высокой, — насмешливо откликнулся штаб-ротмистр. — Что же касается оценок другого плана, я не могу, к сожалению, выразить признательность великому князю.

— Вы кусачий, Эльвенгрен, — усмехнулся Вяземский, — но это мне нравится. Я рад, что ещё не все русские офицеры утратили боевой дух. Кроме нас самих, никто нам не возвратит родину, очищенную от большевистской заразы. И никто не освобождал офицеров от присяги на верность царю и отечеству.

— Нам надо стрелять, князь, а не читать проповеди насчет долга и присяги, — зло откликнулся Эльвенгрен. — Действовать! Настигать комиссаров везде, где бы они ни появились… Ненавижу мужичье, захватившее власть. В мире нет ничего равного. Даже смерть не равна, а они пытаются утвердить всеобщее равенство. В судках из севрского фарфора ручной работы вымачивают пайковые селедки… А русские эмигранты? «Франция, Париж…» Половина из них только и мечтала, что купит здесь два десятка пирожных, заберется с ногами на кровать и слопает их… Вера, присяга… Утрачиваются высокие идеалы, князь. Надо стрелять, а не лопать пирожное.

— Согласен с вами, штаб-ротмистр. Но нельзя забывать, что стрелять нам придется на чужой земле. Я понимаю ваши чувства и принимаю искренность, но нам реально помогла бы версия, что наша акция вызвана стихийным возмущением защитников права и порядка против комиссаров и их негласных приспешников на французской земле.

— Ловко придумано, Вяземский… Возмущение защитников права и порядка.