Он усмехается.

— Чтобы поддержать одного из наших парней?

— Чушь. Какая вам с этого выгода?

Фрэнк смиренно разводит руками.

— В прошлом году мы отдали Кима в Анахайм, а Оуэнса в Майами. Потому что у нас образовалось…

— …слишком много праворуких защитников, — договариваю я.

Фрэнк кивает.

— Вот только Ким был американским корейцем, а Оуэнс… — Вспоминая, он поднимает глаза к потолку. — Забыл. Но один чудо-журналист поднял шумиху на тему того, что мы якобы не хотим неоднородного состава в команде. Потом кто-то подал петицию против нас, и вышло так, что она собрала двадцать пять тысяч подписей.

Я не верю своим ушам.

— И тогда вы задрафтовали педика.

Фрэнк закатывает глаза.

— Я бы попросил тебя не употреблять это нехорошее слово, сынок.

Мой стон отражается эхом от стен кабинета.

— Пожалуйста, скажите, что вы не станете раскрывать мою ориентацию, когда очередному козлу покажется, что в «Торонто» существует дискриминация. У меня нет желания быть вашей пешкой.

Он усмехается.

— Мы не заинтересованы в том, чтобы превращать тебя в спортивную гей-икону. Нам не нужно приглашать в город цирк — рано или поздно он появится сам, но мы не станем отправлять тебя размахивать перед камерами радужным флагом или просить давать сенсационные интервью с позиции «первого в истории НХЛ открытого гея».

Последние слова он, снова хмыкая, заключает в воздушные кавычки, и я понимаю, что они много над этим думали. Пока я каждую свободную минуту с момента, как они задрафтовали меня, волновался о том, как же сохранить свою тайну.

— Однако я должен сказать тебе вот что. Если ты скажешь, что у вас серьезные отношения, то я на радостях даже спляшу. Потому что, когда информация о тебе просочится в газеты, мне предпочтительно, чтобы это была не фотография из дешевой сауны на Джарвис-стрит, а снимок, где ты и твой бойфренд сидите на романтическом ужине при свечах.

Я открываю было рот, чтобы оспорить этот цинизм, но потом обнаруживаю в себе отсутствие желания вступать в этот спор. «Торонто» оставят меня, даже если о нас с Джейми узнают. А остальное не имеет значения, говорю себе я. Человеку напротив платят за то, чтобы он мыслил, как циник, точно так же, как мне платят за то, чтобы на льду я рассуждал, как убийца.

— Ты хочешь обсудить что-то еще, Райан, или же это все?

Я моргаю.

— М-м… нет. Это все.

Фрэнк отодвигает кресло назад и встает.

— Тогда, если ты не против, мы закончим наш разговор. Мне еще надо побеседовать с Хэлом перед тем, как поехать к жене и детям домой.

На подкашивающихся ногах я иду за ним следом до двери, где он останавливается и хлопает меня по плечу.

— Приходи как-нибудь к нам на ужин. И бойфренда своего приводи.

Я снова моргаю. Блин. На какой планете я сейчас нахожусь?

В ответ на мое замешательство он усмехается.