О маленьких девочках, которые не слушали старших и падали в омут этих грязных вод. О разъяренных утопленниках, что выползают на берег в полнолунье и поджидают путников в кустах у дороги. И я верила, особенно когда они грозились скинуть вниз и меня, если не буду их слушаться.

Эти могли.

И глазом не моргнули, когда бы я тонуть начала.

В общем, все знали: кто попадает в реку, сразу уносится на дно и обратно не всплывает.

— Айла, немедленно отойди оттуда! — ухватив меня за руку, Оуэн оттащил от обрыва на несколько шагов. — Мало ли, сползет земля и поймать не успею.

Хм... я покосилась на песчаный пригорок с рублеными краями.

— А сам ты в это веришь? — тихо поинтересовалась у друга, страшась снова услышать о склизких синих вонючих утопленниках.

— Во что? — Оуэн непонимающе уставился на меня.

— В водовороты! Мне братья говорили, что если в воду упадешь, то уже не найдут никогда. Река заберет насовсем. Навсегда! И не выпустит.

— Найдут у деревни, — отмахнулся он. — Сказки все это для ребятни. Тела у пастбища на поверхность выбрасывает.

— И все мертвые? — выдохнула, представляя в камышах среди коров мертвяков, плавающих на спинах, почему-то гребя руками. Синих. И пахнущих трясиной. Брр...

— Айла! — в голосе жениха послышалось раздражение. — Ну, почем мне знать все или нет? Но что гиблое место — так точно! Не зря же я за рощей сети ставлю, а не тут.

— Надо другую поляну для встреч выбрать, — пробурчала недовольно.

— Зачем? — смутился он и, пожевав травинку, добавил. — Нет, это хорошее место. Никто сюда не приходит. И дорога недалеко. Взрослым здесь делать нечего, а мелочь мамки не пускают под угрозой порки. Но к обрыву не подходи. Не нравится мне, когда ты там стоишь. Не по себе.

Пожав плечами, я вернулась к большим камням и присела на разложенный плащ Оуэна.

Солнце начинало припекать. Под ногами ковром стелились мелкие желтые цветочки. В зарослях звучали трели птиц. Я очень любила начало лета. Еще не жаркое и уже такое зеленое.

И вроде так хорошо, но почему-то тревожно.

— Оуэн, а когда эта война до нас дойдет?

— Уже дошла, — он встряхнул с добротных штанов налипшую грязь. — Отец сказал — завтра уходим.

— Завтра! — всполошилась я. — И ты только сейчас мне это говоришь! Оуэн!

— А что не так? — он приподнял бровь. — Я все продумал. Соберёшь с вечера узелок, и я за тобой приду. Сбежишь из дому, а там война закончится, остынет твой папка да и смирится. Куда ему деваться-то!

— Но разве так можно? — неуверенно пролепетала, глядя на друга во все глаза.

— А что нельзя? — он пожал плечами.

— Бежать из дому — это страшно! — мой голос опустился до шёпота. — Отец, если поймает... Он, знаешь, в какой ярости будет. Мне вчера за разбитый кувшин так досталось. Прутиком по рукам, — я отвернула рукав и показала свежие красные полосы.