Я ещё раз проверяю связь, но снова убеждаюсь, что там пусто. Набираю Ярославу ещё одно сообщение в надежде, что оно так же как-то пробьётся.

— Наверху есть кровать, в шкафу свежие простыни. Я лягу внизу на диване. Укладывайтесь пораньше, вставать завтра рано, до станции надо ещё доехать, а погода вон какая.

Я не спорю. Только молюсь про себя, чтобы не было подвоха. Напряжение селится в каждой мышце, и даже когда я, убрав после себя и Ромки посуду и перестелив постель, ложусь рядом и обнимаю его, ощущается. Будто саднит. Непроизвольно прислушаваюсь к каждому звуку в погрузившемся в тишину чужом доме. Даже ловлю себя на том, что дышать стараюсь тише.

Но мало-помалу и меня утаскивает в сон вслед за Ромкой. Уж слишком мы сегодня устали и нанервничались.

Утром я вскакиваю будто от толчка в бок. За небольшим окном, которое встроено в покатую крышу прямо над кроватью, видно, что небо ещё тёмное, но уже сереет. Утро.

Смотрю на часы — половина шестого.

Поезд в семь. Тогда почему мы ещё не собираемся?

Сползаю с кровати и, прикрыв Рому одеялом и затаив дыхание, сбегаю вниз по лестнице в гостиную.

Диван сложен и заправлен, свет горит только в кухне. Рядом дверь в уборную, и из-под неё не видно полосы света. Это значит, что Петра нет дома.

С гулко колотящимся сердцем я бросаюсь к двери. Дёргаю — заперто.

Дыхание рвётся, к горлу подступает паника. Всё-таки мы влипли и тут!"

"Это нечестно! Я ведь ничего плохого никому не сделала, Боже! И мой сын тоже. За что нам это?

Хочется зарыдать и начать рвать на себе волосы, потому что я выдохлась. Сил нет уже.

Но тут дверь открывается, впуская морозный воздух, и входит Пётр.

— Ты чего босая, Софья? — басит. — Полы ледяные.

— Я София, — зачем-то поправляю. Нервное, видимо. — Где вы были? Почему мы не едем?

— Машину отогревал, замерзла даже в гараже, собака. Поднимай мальца, пейте чай и поедем. Десять минут вам на сборы.

Я смотрю ему прямо в глаза, и внутри становится тише и теплее. Непохоже, что лесник хочет нас обидеть или вступил в сговор с Бразинским. Но окончательно я выдохну лишь когда сяду с Ромой в электричку.

Разбудить сына оказывается задачей непростой. Он вредничает и вертиться, не хочет просыпаться. Я его понимаю. Устал малыш, тоже нанервничался, он ведь уже многое понимает, а ещё чувствует моё состояние.

Но всё же мы сползаем со второго этажа уже одетыми через десять минут. Быстро выпиваем приготовленный Петром чай и выходим на улицу. Мороз такой, что глазам больно.

— Ага, под тридцатку валит, — видя наши пританцовывания на крыльце, комментирует Пётр. — А мой джип как раз решил начать выпендриваться. Старый уже, менять пора.

Мы идём по скрипящему снегу к урчащей здоровенной машине. Небо уже заметно посинело, звёзды спрятались. Но всё же ещё достаточно темно.