Филипп засмеялся, радуясь тому, что он так хорошо ее знает, что ему так нравится ее смущать, что дома она будет обзывать его бесчувственной скотиной раз он таскает ее на приемы специально для того, чтобы продемонстрировать всем, какая она идиотка.

Изящным движением Александра достала из ридикюля свой носовой платок и обмахнула лацканы смокинга. Кончик носа у нее вздрагивал, как у кролика.

— Ты самая красивая женщина в этом зале, — негромко сказал Филипп.

— Ты необъективен, — с застывшей улыбкой ответила она, пряча платок.

Он молчал, и Александра взглянула ему в лицо.

Он смотрел на нее с такой осязаемой нежностью, что она едва удержалась, чтобы не поцеловать его руку, в которую опять вцепилась, как в спасательный круг.

— Ты самая лучшая на свете, — повторил он. — И не смей комплексовать.

— На мне эти чертовы каблуки, — пожаловалась она, наверное, в тридцатый раз-за этот только что начавшийся вечер.

На каблуках она была заметно выше его.

— Приедем домой, и я тебя побью, — сообщил он, улыбаясь приближавшемуся пресс-секретарю американского посольства. — Привет, Боб!

На лице у Александры появилось паническое выражение, она обернулась и… моментально расслабилась.

— Бобби, как хорошо, что это ты! — весело сказала она. — Я думала, в этой толпе нет ни одной нормальной физиономии. Сплошь голливудские оскалы.

Филипп переглянулся с Робертом, и они вдруг громко и радостно захохотали, как двадцатилетние оболтусы в пиццерии, а не официальные лица на приеме в посольстве.

— Не смей называть открытые и дружелюбные американские улыбки оскалами. Тем самым ты ущемляешь национальную гордость и посягаешь на святая святых чувство собственного достоинства.

— Привет! — радостно отозвалась она. — Ты один или с дамой?

— Я с Джоном. — Это была его любимая шутка. Джоном звали посла, и Роберт на всех официальных мероприятиях должен был неизменно маячить у него за спиной.

— Джон сегодня твоя дама? — Александра покосилась на столик с фруктами, который как раз провезли мимо. Ей очень хотелось грушу, но она не решилась ее взять.

— Я сегодня его дама. — Роберт помолчал, а потом неожиданно добавил: — Синди звонила.

Синди звали его жену, с которой он разводился. Он любил ее, а она категорически не хотела уезжать из Штатов, где возглавляла какой-то феминистский комитет. Ему предстояло еще несколько лет прожить в Париже, а Синди это не устраивало: женщина не может и не должна отказываться от карьеры ради какого-то там мужчины, кроме того, это ущемляет ее права.

— Ну и как? — спросил Филипп, помолчав.

— Без перемен и комментариев. — Роберт махнул рукой, на лице его промелькнули усталость и раздражение.