Тимур вызвался их проводить, а когда вернулся через пару минут, улыбаясь, сообщил:

— Можешь, не переживать. Акт тебе сделают какой надо.

Я благодарно улыбнулась в ответ. Потом он вдруг посерьезнел, даже, я бы сказала, помрачнел.

— Ты прости, — произнес он. — Но я должен спросить…

— Да? — сразу же насторожилась я, не зная, что и думать.

А Тимур тем временем взял планшет, поводил по экрану и показал мне опять чье-то фото.

— Там не так хорошо видно, но постарайся… — сказал он, протянув мне планшет.

Ему даже не пришлось договаривать, а мне — стараться… Одного беглого взгляда хватило, и по коже пополз холод…

На фото мужчина лет сорока, лысый и слегка полноватый, разговаривал по телефону и одновременно садился в темно-синий лексус.

Посмотришь со стороны — совершенно обычный человек, но это был один из тех, кого я хотела бы никогда больше не видеть и не вспоминать, однако вряд ли смогу забыть…

Глава 22

Тимур"

"Я знал, что просто не будет. С Мариной просто не бывало никогда. Нет, с одной стороны, всё же легче оттого, что она рядом, под боком, ну и под присмотром — так я хоть видел, что с ней все в порядке. Потому что не знаю ни единого человека, кто попадал бы в неприятности, а то и в откровенную жопу с таким постоянством, как она.

Ни к кому не притягивалось столько дерьма, как к ней. И ведь не скажешь, что она какая-то там чересчур наивная или излишне доверчивая, однако же…

Поэтому — да, мне было спокойнее, когда я знал, что она в безопасности, что никто не сможет её обидеть, подставить, навредить ей.

А с другой стороны, её близость сводила с ума. Ну это как умирать от жажды, видеть воду и не иметь возможности не то что напиться, а даже сделать глоток.

Марина и прежде из головы никак не выходила, теперь же меня буквально физически скручивало.

Наверное, если бы она хоть раз дала знак… ладно, не знак, всего лишь полунамек, что простила меня, что забыла, как я её унизил, то точно сорвался бы.

Но Марина почти всегда держалась напряженно, даже настороженно, как будто постоянно ждала от меня какой-нибудь стремной фигни. Имела право, чего уж. Только меня это все равно выбешивало. Ну что ещё сделать, как ещё ей доказать, что я скорее себе руку отрублю, чем её ударю?

Нет, иногда она забывалась, начинала что-нибудь увлеченно рассказывать, от души улыбалась — это, в основном, когда я, вернувшись с работы, спрашивал её про Олю.

О ней она, по ходу, могла говорить часами. В такие минуты я пожирал ее глазами, и меня прямо захлестывало.

Но потом она вдруг ловила мой взгляд и как будто спохватывалась. Сразу же цепляла на себя маску отчуждения и если не замолкала совсем, то договаривала сухо и скомкано. И спешно уходила в свою комнату.

Капец как в такие минуты это выстегивало! Все равно что, разомлев в тепле, резко занырнуть в ледяную прорубь.