— Нет, я никогда не следил за Катей. Те фотографии мне прислали, как и прежние. Я же говорил вчера.

Ну не говорил, но Плаха сам все понял.

— Были еще, – все-таки признаюсь. — Но я не покажу. Откровенные слишком.

— Ты не говорил.

Да, не говорил. Потому что слишком личное. И слишком давнее. И возможно совершенно не имеет отношения к двум другим сюрпризам. Возможно.

— Не думаю, что есть разница.

— Есть, – Плаха ставит чашку на подоконник. — Фотографов было двое.

— С чего ты так решил? – а предчувствие уже превратилось в острое лезвие. Невольно передергиваю плечами.

— Я видел даты на вчерашних снимках, – берет с холодильника пачку фотографий, кладет передо мной. — И на тех, что ты дал мне. Их делали разные люди. Потому что первый фотограф не мог сделать эти, – он постучал пальцем по стопке. — Он уже был здесь.

— В смысле здесь? – изгибаю бровь. — Ты его нашел?

— А ты сомневался? — Плаха в точности копирует мою мимику.

— Позавтракал называется, – отодвигаю тарелку.

— Вот и прекрасно, злее будешь, – улыбается друг, улавливая мое настроение и приглашая за собой.

Фотограф сидит на стуле в старой конюшне на окраине парка. Худосочный, несуразный и молодой совсем. Не следопыт, а ботаник какой-то. Легкой наживы захотелось? Не на того нарвался.

— В старые времена, – заговариваю тихо, присев на стул напротив пленника. Тот ошалело дергает головой, но тут же затихает, прислушивается, — люди придумали любопытную штуку. К конечностям злодея привязывали веревку, накручивая ее до самого локтя и колена. Другие концы веревки привязывали к брусьям, в которые впрягались лошади, – и словно в унисон моим словам недалеко ржет конь. Пленник вздрагивает, озираясь по сторонам, норовя разглядеть хоть что-то из-под черной повязки на глазах. Усмехаюсь, наблюдая за его реакциями. Он напуган, рвется в путах, отчаянно мотает головой, слыша приближающийся цокот копыт. И это хорошо: сговорчивее будет. — Так вот. Блюстители порядка начинали подстегивать лошадей. Медленно, заставляя растягивать в разные стороны конечности злодея. Бесконечная боль сводила с ума. Лопалась кожа, рвались мышцы, кости выворачивались наружу, пробивая тело. И так до тех пор, пока не наступало время казни. Тогда лошадей били розгами и те, обезумевшие от боли, разрывали злодея пополам. Но и это еще не предел…

— Что вы хотите? – хриплый голос фотографа дрожит.

— Кто нанял тебя следить за моей женщиной? — спрашиваю ровно, хотя злость так и колет пальцы.

— Кто вы? – он снова дергается, пытаясь рассмотреть меня.

— Неправильный ответ. Да развяжите его, - раздражение прорывается в голосе и я ловлю на себе вопросительный взгляд Плахи. Отмахиваюсь. А фотографу тем временем сняли повязку. Он подслеповато щурится, пока его отвязывают от стула. — Итак.