Вот только слез мне не хватает.

— Кать, только не реви, пожалуйста. Я жив-здоров, как видишь.

Она кивает и трется носом о рубашку. Отлепляется от меня. Я смотрю внимательно. Нос покраснел, глаза воспалены. Давно ревет, дуреха.

— Ууу, – протягиваю, щелкнув ее по носу, – да тут полный аллес капут. Что это вы, принцесса, вздумали рыдать почем зря?

Лишь плечами пожимает и улыбается виновато. Свалилась же на мою голову. Качаю головой. И вот как оставлять ее одну? Надо Плаху попросить, чтоб присмотрел.

— Садись давай, буду чаем тебя поить, – усаживаю ее на кровать, наливаю из термоса чай – Плаха озаботился, спасибо ему, – впихиваю в маленькие ладошки алюминиевую кружку.

Сажусь рядом, и она тут же придвигается ближе. Обнимаю ее за плечи. Утыкаюсь носом в черные кудри, слушая, как она пьет чай маленькими глотками и каждый раскатывает во рту, наслаждаясь, оттягивая момент расставания. И не знает, как начать разговор. Чувствую, как напряжена ее спина. И страхом пахнет.

— Кать, ничего не бойся, – улыбаюсь, когда она вскидывает голову и в ее синих глазах немой вопрос. — Ты когда боишься, пахнешь горьким шоколадом.

А когда улыбается – вишней.

Чуть кислой, но такой сочной, что невозможно оторваться. И лезешь на самую верхушку за самой спелой, почти черной.

Улыбаюсь шире странной ассоциации, а Печенька смущается.

И румянец заливает ее щеки, а пальчики дрожат. Перехватываю ее ладони, сжимаю в своих.

— Все будет хорошо, слышишь?

А она высвобождает ладони, ставит кружку на тумбочку рядом, касается кожаного браслета на моем запястье.

— Я боялась, что ты его выбросишь, – и голос дрожит.

— Никогда, – почти клятва.

— А это что? – под браслетом вязь иероглифов.

— Художник один наваял, на удачу, – вот только после суда я с ним так и не увиделся больше. Среди заключенных слушок прошел, что зарезали художника. Всякое бывает, но слухам я не верю.

— А там, – смотрит на мой пах и тут же отводит взгляд, – тоже есть татуировка? Или ты меня обманул?

Смеюсь хрипло. Вот что за девчонка? Не Печенька, а якорь в заднице.

— А ты у Лили спроси, — поддеваю, наблюдая за ее реакцией, – она…

Но договорить не успеваю – Катя слетает с кровати, упирает руки в бока и смотрит воинственно.

— Почему? – почти кричит, синие глазищи сузились и потемнели.

А я теряюсь от ее злости. Никогда не видел ее такой. — Почему ей можно, а мне нет?! В конце концов, это моя татуировка! И ты тоже. Мой!

Так, картина Репина «Приплыли». И чего это за закидоны?

— Я не понял, это чего сейчас было? – встаю медленно, а Печенька отступает, смотрит исподлобья. — Что за наезды, Печенька? — сам, впрочем, тоже хорош. Нашел кому предлагать такое, идиот. Хоть и пошутил, но все равно придурок. А Катька тоже хороша, отношения выяснять вознамерилась на ровном месте.