Тетя Нина, главная медсестра, подходит ко мне и смотрит так жалостливо, что становится обидно. Чего меня жалеть? А еще я знаю, как они все перешептываются, что Печенька умрет.

Но я-то знаю. Она не умрет!

Разворачиваюсь и несусь по коридору к лифту, поворот, к лестнице. Вниз. На улицу. Под промозглый дождь.

Не умрет! Не умрет! Я ее защищать буду. Даже от смерти буду. И гадов тех, что выбросили ее, не прощу. Каждого найду. Отомщу. Обязательно отомщу.

А Печенька не умрет! Я не позволю! Она должна жить. Малявка ведь еще. Она еще не видела ничего. Даже цветов этих синих, что ползут по бордюру, наверняка не видела.

А надо, чтобы увидела.

Улыбаясь новой идее, приседаю на корточки и рву цветы. Оглядываясь, как воришка, выдираю их, и прячу под куртку. Возвращаюсь в больницу. Цветы пахнут нестерпимо, что чихать хочется и нос чешется. Но я сдерживаюсь, проскальзываю мимо ординаторской, откуда слышны мужские голоса, и поста с сестрой, которая предупреждает, чтобы я недолго. Ныряю в палату, где спит Печенька.

— Привет, – шепчу и кладу ей на живот цветы. Чихаю и шмыгаю носом. — Прости, – оступаю назад. — Просто…живи. А я…я цветы тебе каждый день таскать буду.

Все клумбы обдеру. Только ты живи. Ладно?

Она молчит. Главное, чтобы услышала.

— Ну я пошел? Ты не волнуйся, я завтра еще приду. Ты ведь теперь совсем моя, Печенька.

И я уже собираюсь уходить, как вдруг она открывает глаза. И смотрит. На цветы смотрит. И в ее синих глазах появляется то же, что и в графских – узнавание.

ГЛАВА 5.

Двадцать четыре года назад.

— А как меня зовут? — спрашивает тихо Печенька, когда мы выходим на прогулку. Зима уже прислала морозы. Скоро выпадет снег. Я смотрю на малявку, сидящую в инвалидном кресле. Ноги ее закутаны одеялом.

Говорят, она никогда не сможет ходить. А еще она все время молчит. Два месяца как. Вздыхаю. Качу ее по дорожке. Плахин батя впервые разрешил нам погулять вдвоем, без сопровождения медсестры. И вдруг Печенька заговорила.

Я останавливаюсь, обхожу ее, смотрю сверху вниз. А она глядит куда-то за спину. Неужели показалось?

— Эй, Печенька, ты говоришь?

Она кивает. И не смотрит все равно.

— Нет, скажи.

— Что? – робкое в ответ. — Что сказать?

— Ты все-таки говоришь, – выдыхаю радостно. — Говоришь!

Хватаю коляску, поставив ее на два колеса, и кружусь на месте.

Печенька визжит. А я хохочу.

Никто не верил, что это случится. Запыхавшись, приседаю напротив, беру ее за руку.

— Ты почему молчала?

Пожимает плечами.

— Я спала, – и щеки ее краснеют. А ручки-то холодные. Натягиваю на ее ладошки варежки. — Мне мама колыбельную пела и я спала.

— Ты помнишь маму? – цепляюсь за это, потому что не понимаю, о чем она толкует. Может, врачи разберутся. Все эти доктора, что день за днем осматривали и допрашивали Печеньку.

Она снова пожимает плечами.

— Голос ее помню.