А может, и правда слышит? Но Плахин батя лишь плечами пожимает. И говорит, что надеяться нужно. А я уверен – она проснется, обязательно. Она просто не хочет пока.

— В приют вернуться пришлось, – рассказываю Печеньке. Лицо ее заживать стало. Только губы синие-синие и щеки запали. Но она дышать стала сама. Плахин батя говорит – это прогресс. Вроде хорошо. Вздыхаю, усаживаясь на стул, и продолжаю: — Но меня почему-то даже не наказали. Так, сделали вид, будто и не убегал я. Только Борзый со своими шавками «темную» решили устроить. Но я им показал: не зря меня тренер учил быть всегда начеку, даже во сне.

Вот, – и чувствую, как улыбаюсь, вспоминая, как повалил Борзого на лопатки. Как тот визжал, как свинья, а его шавки разбежались кто куда. — Зато не трогает больше никто.

А вечером появляется мрачный тип в дорогом костюме и каменным лицом. Он подходит к кровати, но смотрит не на Печеньку, а на меня. И под его взглядом неприятно и холодно. И спрятаться хочется. Но я выдерживаю. И тип склоняет голову, как будто честь отдает: я видел в старых фильмах, как военные честь отдают. И на парады частенько сбегал.

— Это Давид Ямпольский, – говорит Плахин батя, становясь рядом со мной.

— Граф, – протягивает странным голосом. — У него дочь пропала три месяца назад.

Следователь в сером костюме топчется в коридоре.

— Он ее последняя надежда, понимаешь? – шепотом почти в ухо.

Киваю. Но почему-то не хочется, чтобы Печенька оказалась его дочкой. Этот каменный тип кажется никого не может любить. И взгляд у него нехороший. Уж лучше в приюте, чем с таким отцом. Это граф смотрит долго, а мне вдруг кажется, что и не на Печеньку глядит. И губы его кривятся, как будто дерьма сожрал.

А Плахин батя говорит что-то.

Много говорит. И слова какие-то странные, незнакомые. И я ловлю каждое, запоминаю. А это граф стоит как каменный.

— Сэр Ямпольский, – Плахин батя трогает графа. — Скажите, возможно, у вашей дочери есть какие-то особые приметы: родинки, шрамы?

— Алмаз, – и голос у графа этого неприятный. — У моей дочери под кожей вшит алмаз. Чуть выше талии.

— У девочки удалена почка, но никаких алмазов в ней нет, мы бы заметили, – отвечает Плахин батя. — Возможно, его вырезали, когда почку удаляли. Еще приметы есть?

Плахин батя говорит ровно, совершенно не удивленный услышанным.

Это каким уродом надо быть, чтобы родной дочери алмаз под кожу? Садист! Печенька не может быть его дочерью! Пожалуйста-пожалуйста. Я даже зажмуриваюсь.

— Как тебя зовут? – вдруг спрашивает граф, и голос его странно меняется, как будто мягче становится. Кто-то трогает осторожно. Я открываю глаза. Граф смотрит на Печеньку и в его взгляде странное что-то. — Так как тебя зовут? — переспрашивает ласково и поворачивает голову. Глаза блестят его. Отчего? Закрываю и открываю глаза.