— Прости, Самурай, — Плаха сжимает плечо.

— Ты рассчитывал на другое? — друг отрицательно качает головой.

Вот и я не рассчитывал. Было бы слишком просто. На телефоне открываю почтовый ящик. Одно входящее, а в нем — две фотографии. Первая — свидетельство о рождении. Имя ребенка, родители. В графе отец мое имя. Что за ерунда? Всматриваюсь. Все правильно. Мать: Ямпольская Ирена Давыдовна. Отец: Ямпольский Кристиан Давыдович. И дата рождения. Запоминаю каждую цифру. И только потом открываю второй снимок. На нем озорная девчонка лет двенадцати. Темные кудрявые волосы собраны в хвост. Светлая улыбка и маленькая ямочка на левой щеке. Девочка сидит на старых качелях и смотрит на меня взрослым взглядом.

Дыхание перекрывает. Что за хрень? Эта девочка…Точная копия Катьки в детстве, только глаза серые, с рыжей окантовкой. Мои? Всматриваюсь в снимок. И голову слегка наклонила, смотрит внимательно. А в памяти всплывают Катькины слова: «У тебя глаза красивлющие: как будто солнце спряталось за тучами. Но оно есть, солнце в твоих глазах».

— Самурай, только не говори, что это…

Поднимаю глаза на растерянного друга. И снова на фото. Девочка, маленькая девочка, так похожая на Катю. И ямочки смешные. Прикрываю глаза и ощущаю, как теплые пальцы касаются моей щеки. Открываю глаза и всматриваюсь в собственное отражение в оконном стекле. Кривлю губы в улыбке, и на левой щеке проступает ямочка. Как у девочки. И глаза. Редкие, как у меня. Мои глаза. Качаю головой. Я не могу. Нет. Этого не может быть. Катя не могла. Нет. Она бы никогда так со мной не поступила. Осторожно кладу телефон на подоконник. Встаю, сжимая кулаки. Нет. Она не могла. Нет. Я не верю, нет. И воздуха не хватает. Легкие горят, и сердце ломает ребра. А я места себе не нахожу. Растираю лицо ладонями, ерошу волосы. Пульс барабанит в висках, а перед глазами улыбчивое лицо девочки и дата ее рождения. Все сходилось."

"— Нет, — кулак врезается в стеклянную столешницу. Боль взрезает мышцы, осколками вгрызается в кожу, темными каплями опадает на осколки.

— Самурай, — рука ложится на плечо. Стряхиваю ее резким движением.

— Уйди, — рычу, тяжело дыша. — Уходи!

Плаха отступает. Через минуту хлопает входная дверь, а я падаю на колени, роняю голову на ладони. И ору. Зажимаю ладонями рот, давя крик. Ору. И боль выворачивает наизнанку. Она родилась в католическое Рождество, как я. И жива. Жива! Что это? Насмешка или подарок? Что это, черт подери!?

Вдох. Выдох. Поднимаюсь. Ноги не слушаются. Ватные. И в ушах звон битого стекла. Отряхиваюсь. Бреду в ванную. Сую голову под кран. Ледяная вода обжигает, но дарит ясность. Сажусь на холодный кафель, затылком прислоняюсь к стене.

Я вернулся в марте. Прожил у Кати месяц. За это время у нас был секс лишь однажды. Потом я ушел. А она…Она же приходила ко мне.