А потом застывает на одной ноте, и я замираю, прислушиваясь к биению сердца, к боли, что растекается по венам горьким ядом. Сегодня я заставлю ее разбиться к чертовой матери! И будто в унисон где-то из глубины зала льются низкие звуки, печальные они как будто рвутся изнутри меня, увлекая за собой в непрерывном токе движений. А под ногами стелется туман, укрывая светлую половину подиума серебристой тканью. И вместе с туманом по залу растекается тихая музыка, словно солнечный летний день. И легкий ветер раздувает волосы, втирая в кожу неистовый запах свободы и гул ветра и мотора. И боль бьет под дых, а музыка вдруг взмывает вверх, разрастается, накаляясь до грозной и безумной. И я шагаю во тьму, прячусь от взрывающих мозг воспоминаний, адреналином выжигая яд из крови."

"Шаг, пируэт, выпад. Короткая остановка. И…столкновение со светом, как с хищником на арене. И я забываю, как дышать, остаются только рваные движения и борьба с невидимым противником, как эхо давнего прошлого. И свет побеждает, а музыка стихает, и я открываю глаза, спиной упершись в прохладный пилон. И ядовитую боль затапливает кристально-чистый восторг. И улыбка растягивает губы.

— Это… – женский голос выдергивает из танца, который все еще живет внутри яростным пламенем. — Ямпольская, ты ненормальная, – Зацепина глазеет на меня широко распахнутыми то ли от ужаса, то ли от восхищения глазами.

— А вы опасная женщина, – замечает покинувший свой пост ди-джей. И в его глазах, и в тоне – истинный, ничем незамутненный восторг. Пожалуй, именно так смотрят ценители на произведение искусства.

— Опасная? – переспрашиваю, спускаясь с подиума. Он протягивает мне стакан с водой. — Почему? – отпиваю глоток.

— Потому что вы непозволительно прекрасны, а значит – притягательны и опасны.

И его слова не дают покоя всю обратную дорогу. И как будто окрыляют. И я напеваю странную, но такую потрясающую музыку, до самого вечера. Но телефонный звонок сталкивает с небес на землю.

— Плахотский, – выдыхаю недовольно, и старая боль показывает свою противную морду. А я не хочу больше, чтобы было больно. Надоело. Можно и трубку не брать, но тогда этот рыжий черт припрется на порог. — Если ты будешь читать мне нотации, то сазу вешай трубку.

— Катя, так нельзя, – возражает Егор. — Он любит тебя, понимаешь? И боится…

— Я знаю, – усмехаюсь. Да, любит. Но эта любовь делает его слабым. А Крис Корф ненавидит быть слабым, потому что слабость разрушает.

— Тогда зачем все это? Я не понимаю. Ты любишь. Он любит. Зачем причинять друг другу боль?

— Потому что нам не нужна эта любовь, – выдыхаю, смахивая вылезшую наружу боль, заталкивая ее как можно глубже. Сейчас ей нет места. Потом, когда Катерина Вишневская исчезнет, я снова дам волю чувствам. Не сейчас.