И молчал, как бы я тебя ни спрашивал. Да еще Микиту с собой зазвал, — кивнул Прокоп.

— Вот, это мы и будем продавать, — и я раскрыл левую руку, на которой и лежал перстень с рубином. Правая же моя рука лежала на рукояти ножа так, чтобы Прокоп не мог видеть.

Он распахнул широко глаза и с удивлением уставился на перстень, а после сглотнул и потянулся к нему дрожащими руками.

А перстенек весело блестел на солнце, рубин же переливался красками и манил к себе.

Прокоп так и не прикоснулся к перстню, его рука замерла в нескольких сантиметрах от него.

— От куда? — прошептал он тихим надтреснутым голосом.

— Неужто ты забыл, кто мой прадед? — не сводя взгляда со своего послужильца, ответил я.

— Помню. Наследство, значит, — все так же тихо прошептал Прокоп и тут же вскинулся: — Значит, его ты продать хочешь? Андрей, такое не продают. Пойми, нас сразу убьют, если прознает кто, али от жадности, али подумает, что мы убили кого важного, и даже разбираться не будут. Спрячь и не показывай никому, — с каждым словом голос Прокопа креп, а на лбу выступили капли пота.

— Спрятать? Можно, конечно, и спрятать, и жить, как будто ничего не происходит.

Если завтра война начнется и придет к нам. Как мы будем ее встречать? Или неурожай опять, а там голод? Цены взлетят так, что хлебушка не купишь.

— Справимся как-нибудь, — отвернулся от меня Прокоп.

— Конечно, — хмыкнул я иронично. — Вон Агап себя в заклад положил за пару мешков снеди. Сколько у отца душ было? А сколько у меня осталось? А если крымчаки да ногаи в новый поход пойдут, пока Дмитрий Иоанович с Борисом дерутся. У них свое, у нас свое! Так что нет, Прокоп, не справимся, все в земельку поляжем: и ты, и я, и Богдан с Марфой.

Оттого и помощь твоя нужна, — веско произнес я, глядя в глаза Прокопа. Руку же с ножа убрал, так как понял, что мой послужилец и не собирается на меня нападать или еще чего.

— Ох ты ж горюшко мое. Может, обойдётся еще? Страшное ты говоришь, Андрей, ой, страшное, — пробормотал Прокоп, уставившись в землю.

Пару минут он сидел и не шевелился, я же его и беспокоил.

— Ты точно не передумаешь? — подняв на меня взгляд, спросил он.

— Нет, — как можно тверже ответил я.

Прокоп вновь тяжко вздохнул и сказал:

— Такой перстень рублев сто может стоить, а то и больше.

Как ты его продать-то хочешь? Выйти на рынок да ходить предлагать?

— Нет, конечно. Так точно прирежут, — хмыкнул я.

— А как? — начал допытываться Прокоп.

— Продавать надо тому, кто может купить, у кого будут деньги, а не ходить по улице орать, — выдал я.

— Верно мыслишь. И тому, у кого жадность не пересилит и он не попытается отобрать. Микиту с собой зазвал, то хорошо и правильно, только мало. Надобно еще Василия позвать и поддержкой какой-никакой заручиться.

Мне же оставалось лишь кивать на слова Прокоп.