И я… мне всегда хорошо давались естественные науки, поэтому я подумала, что меньшее, что я могу сделать, — это…

Адам несколько секунд рылся в кармане, а потом протянул ей бумажный платочек. Оливия в замешательстве уставилась на него, пока не поняла, что щеки у нее почему-то влажные.

Ох.

— Адам, ты предлагаешь мне использованный платок?

— Я… может быть. — Он сжал губы. — Я запаниковал.

Она хихикнула сквозь слезы, принимая его грязный платочек, чтобы высморкаться. В конце концов, они дважды целовались. Почему бы не поделиться друг с другом соплями?

— Прошу прощения.

Обычно я не такая.

— Какая?

— Плаксивая. Я… Я не должна была говорить об этом.

— Почему?

— Потому.

Было сложно объяснить смесь боли и нежности, всегда всплывавшую на поверхность, когда она говорила о матери. Вот почему она почти никогда не рассказывала об этом, и вот почему так ненавидела рак. Он не только лишил ее человека, которого она любила больше всего на свете, но и придал привкус горечи счастливейшим воспоминаниям ее жизни.

— Я становлюсь плаксивой.

Адам улыбнулся.

— Оливия, ты можешь говорить об этом.

И тебе стоит позволять себе быть плаксивой.

У нее было ощущение, что он не просто так это сказал. Что она может говорить о своей маме, сколько захочет, и он будет внимательно слушать каждую секунду ее рассказа. Хотя она не была уверена, что готова к этому. Поэтому она пожала плечами, меняя тему.

— Как бы то ни было, теперь я тут. Люблю работу в лаборатории и едва справляюсь со всем остальным: тезисы, конференции, общение. Учеба. Отклоненные заявки на гранты. — Оливия показала рукой на Адама. — Проваленные предзащиты.

— Твой коллега по лаборатории все еще злится на тебя?

Оливия отмахнулась.

— Он от меня не в восторге, но это нормально. Это пройдет. — Она закусила губу. — Извини за тот вечер. Я тебе нагрубила. Ты имел полное право разозлиться.

Адам покачал головой.

— Все в порядке. Я понимаю, почему ты так отреагировала.

— А я понимаю, о чем ты говорил. О нежелании формировать новое поколение дерьмовых ученых-миллениалов.

— Кажется, я ни разу не сказал «дерьмовые ученые-миллениалы».

— Но чтобы ты знал, я все еще считаю, что тебе не нужно быть таким резким, когда ты даешь отзыв.

Мы понимаем суть сказанного, даже если говорить вежливо.

Он долго смотрел на нее. Потом коротко кивнул.

— Я учту.

— Ты станешь помягче?

— Вряд ли.

Она вздохнула.

— Знаешь, когда у меня не останется больше друзей и все будут ненавидеть меня из-за этих фейковых отношений, мне будет очень одиноко, и тебе придется тусоваться со мной каждый день. Я буду раздражать тебя постоянно. Стоит ли это того, чтобы продолжать грубить аспирантам?

— Безусловно.