Я заморгала, вот идиотское положение! Эта Полина, очевидно, не очень большого ума, ну с какой стати она приняла меня за дочь Маловой? Хотя послушницу понять можно. Наверное, за все время пребывания в Литвиновке Ирину никто не навещал, родственников, похоже, у нее нет, друзей тоже. А тут приходит вдруг женщина и спрашивает Малову! Ясное дело – дочь!

– Она приехала? – прошептала Ирина. – Не верю!

Полина подтолкнула меня к кровати.

– Обнимите же матушку! Она не видит ничего.

Я заколебалась: господи, как поступить? С одной стороны, мне надо остаться с Ириной наедине, только она может приоткрыть завесу тайны, с другой – я не могу обмануть больную и монахиню. От растерянности и отвратительности положения я вспотела, потом набрала полную грудь воздуха и хотела сказать: «Простите, вышла чудовищная ошибка», – но тут Ирина вдруг вытянула вперед худые руки и заплакала, повторяя одну и ту же фразу:

– Ну вот, ну вот, ну вот!

Полина подтолкнула меня в спину, я сделала шаг, другой и села на край кровати.

– Умру теперь спокойно, – прошептала Ирина, – господь-то добр, послал мне счастье! Послал! Ты же меня сейчас простишь, простишь, простишь…

Руки Маловой продолжали висеть в воздухе, мне стало плохо, и тут глупая Полина, наверное, подумав, что я не решаюсь приникнуть к материнской груди, толкнула меня в спину. Я покачнулась и попала в объятия больной.

– Ты меня простила, – зашептала Ирина, – любимая доченька! Все такая же, маленькая, худенькая…

Нервные пальцы начали гладить меня по голове."

"– Волосы остригла, – констатировала Малова, – хотя мы же с тобой так долго не виделись! Здравствуй, родная. Знаешь, я наконец-то впервые за столько лет счастлива!

И что оставалось делать? Вырваться из судорожных объятий несчастной женщины и заявить: «Я не ваша дочь. Монашки так и не сумели ее найти. Умирайте с осознанием того, что вам никогда не помириться с родным ребенком»?

Не знаю, как вы, а я оказалась в этой ситуации неспособной на честность и с огромным трудом выдавила из себя:

– Здравствуйте… то есть здравствуй!

– Детонька, – всхлипнула Ирина, – я так давно не слышала твой голос! Забыла его совсем.

– Я охрипла слегка, – быстро добавила я, – кха, кха. Уж извини, простуженной приехала.

– Только тебя я ждала, чтобы умереть, – прошептала Ирина, – вот обнимаю и чувствую, ты это, ты! Отчего не хочешь назвать меня мамой?

– Здравствуй, мама, – выдавила я из себя, фраза далась мне нелегко.

Я никого до сих пор никогда не называла матерью.[5]

Ирина внезапно села.

– Слушай меня! Я виновата очень, но совсем не в том, в чем ты меня подозревала.

По моей спине пробежал легкий ветерок, я обернулась и поняла, что мы с Ириной находимся в палате одни.