На перемене сбегал в барак, где она жила — замок на двери! Первое, что пришло в голову — моя возлюбленная обиделась, из-за меня не собрала свой фольклор и уехала из посёлка насовсем.

И никогда её больше не увижу!"

"В тот момент я готов был выдать ей любые тайны, даже про Ледяное озеро рассказать, где клюёт рыба валёк с золотом в брюхе. В тоске и печали просидел на вскрывшейся реке до вечера и вернулся домой — под отцовский ремень.

Сначала батя выдрал меня от души и лишь потом спросил, знаю ли, за что. Я ответил без запинки, на всякий случай признавшись сразу во всех грехах.

— В следующий раз отниму ружьё, — пригрозил он самым страшным наказанием.

Уже год было, как матушка умерла и поэтому словесным воспитанием пятерых детей занималась бабушка. Она и сказала, что к нам приходила учительница Юлия Леонидовна, пожаловалась, что я уже неделю пропускаю её уроки, и отца не вызывают в школу, а меня не тащат на педсовет лишь потому, что мы остались сиротами и ещё не пережили горе — жалеют.

Спустя некоторое время после экзекуции бабушка вспомнила ещё один мой проступок — болтливость, мол, с чего это вдруг Удочка расспрашивать стала про какие-то горы, реки и эту женщину — Карну? Ты что, дескать, людям всякий бред пересказываешь? Что они про тебя подумать могут? И вообще про нашу семью? Придержи язык!

Я был оглушён и растерзан, всё это напоминало предательство, или хуже того, месть, однако на утро исправно явился на урок Удочки и сел за первую парту — туда, где всю зиму сидел, чтоб смотреть на неё и внимать каждому слову. И сразу же увидел, как ей было стыдно, хотя под школьной гимнастёркой она не видела моей спины. Юлия Леонидовна то и дело спотыкалась, замолкала, сбивалась и ещё больше клевала головой, измученная грузом волос. Наконец, ещё до звонка отпустила нас, убежала в учительскую, а потом и вовсе к себе в барак — сказали, у неё голова разболелась и заменили литературу на труд.

У нас всё меняли на труд — и весёлый Лентифеич учил делать табуретки…

Мне стало так жаль её, что я и о предательстве вмиг забыл и после уроков набрался храбрости, окольными путями прокрался в барак и дерзко постучал в учительскую дверь.

Обстановка в этих бараках была неисправимо убогая, и что ни делай, какие занавески ни вешай и ни застилай полы, всё равно из всех углов, вместе с холодом и крысами будет вползать нищета и неустроенность.

Потом всегда вспоминал этот первый и последний визит к Юлии Леонидовне, когда видел картину «Княжна Тараканова». Моя учительница почему-то стояла на кровати, обняв себя за плечи, с видом потерянным и отрешённым.

— Знала, что придёшь, — сказала, глядя куда-то мимо. — Ну что же, садись, начнём урок.

Её слова пугали и сеяли неясные надежды одновременно.