Это не было отчаянием, равнодушием к собственной судьбе либо психологическим сломом, толкающим самоубийцу взять в руки пистолет или набросить себе удавку на шею; желание жить еще теплилось, еще тревожно семафорил инстинкт самосохранения, однако трезвое и отчетливое осознание того, что это уже сейчас невозможно в принципе, оказывалось сильнее, чем бессмысленные потуги ее, жизнь, отстоять.

Но при всем том сработал вбитый в голову еще в Высшей школе КГБ закон чекистской чести – не сдаваться, ничего не признавать, не соглашаться и все отрицать.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – с достоинством сказал Марат.

Наверное, партнер тоже знал о подобном воспитании кадров или в его школе были те же правила.

– Не нужно строить из себя героя, – как-то формально вымолвил он. – Вы не мальчик Марат Казей. Всё вы прекрасно понимаете!"

"Следовало бы независимо усмехнуться, однако не получилось – мышцы лица не слушались, сигнал крайней опасности достиг подсознания, и теперь его глубоко скрытая внутренняя суть противилась близкой смерти. Она, эта суть, не умела противостоять детектору лжи…

– Где моя жена? – холодно спросил Корсаков. – Приведите ее сюда, и тогда я стану говорить с вами.

Но и на такую уловку Чюрайтиса уже было не поймать.

– Вашу жену зажарили! – плотоядно ухмыльнулся он. – В винном соусе, вместо ягненка. И съедим на ваших глазах.

– Приятного аппетита, – пожелал Марат, теперь точно убедившись, что Роксаны на яхте не было.

Чюрайтис еще на что-то надеялся – может, на предсмертную исповедь, зная русские обычаи покаяния.

– Вас сдали ваши же люди. Они вас подставили под удар. Нет смысла защищать их. Теперь это не в ваших интересах!

Вероятно, партнер посчитал, что Корсаков каким-то образом принадлежит к тем, кто похитил их «золотую акцию», вынутую из кубинского банка – тюрьмы в Гуантанамо. То есть что он заодно с внучкой румынской королевы. Марата подмывало поиздеваться над ним, прикинуться тайным заговорщиком, напустить ясновидческого, прорицательского тумана, благо что полубезумные речи Роксаны не забылись. Перефразируя ее или в точности цитируя, можно было еще четверть часа упражняться в бессмысленном диалоге. И чуть-чуть оттянуть финал.

Однако вкупе с мышцами лица уже каменели бесплотные мышцы души, трепещущей перед неминуемой смертью, и все, что шло от ума, не повиновалось.

– Кончайте скорее, – по-русски сказал Марат, опасаясь умереть раньше смерти. – Чего тянете? Ножом в спину – и за борт…

Прибалту даже переводчик не понадобился – понимал, сучий сын…

– Вы знаете, как умрете? – однако же по-английски спросил он.

– Знаю… Труп выбросит на камни в безлюдном месте.

– Нет, вы не знаете! – восторжествовал Чюрайтис. – Принесите гитару!

Гитара была у них где-то недалеко, принесли быстро.