Я поняла это, когда подошла к ним и обнаружила свежие раны, настолько свежие, что их запах все еще таил в себе дыхание мужчин.

Что ж, так или иначе Один их примет — ведь пронзивший клинок был в руках врага.

Я не стала объясняться — не поверит. Только внимательно оглядела тех, кто был поблизости, в надежде распознать того, кто мог это сделать.

Кто мог подслушать наш разговор и следить за нами.

Кто мог захотеть выставить меня в еще худшем свете перед мужем.

И кто ненавидел меня больше, чем все прочие?

ГЛАВА 21

С каждой высотой становилось все холоднее.

К Перевалу мы подходили в том месте, что на карте отца было обозначено непонятной мне завитком. И только сейчас я поняла, что это. Каскады горных троп, поднимающиеся все выше, чтобы скрыться в глубоком ущелье между пиков Двух Безымянных.

Говорили, что когда-то на вершине жил король, имя которого так долго было запрещено упоминать, что оно и верно позабылось. И не зря запрещено — он возомнил себя настолько великим, что вознамерился построить лестницу до божественного Асгарда и заявиться к богам в гости, как равный.

И заявился ведь… мертвым.

Развеселившиеся от его притязаний боги предложили, раз он равен им, принять и равный дар. Молнию. Та ударила точно в замок, уничтожив и короля, и его домочадцев, расколов гору с позабытым теперь именем на две.

В эту огромную трещину и лежал наш путь.

Мы подходили ближе и ближе к началу горной тропы, а мне становилось все неуютней и страшнее — горы подавляли своим величием. И я никогда и представить себе не могла, что буду забираться на свою высоту. Одна.

С каждым днем становилось всё более пусто.

И вокруг меня, и в моей душе.

Уже не ненависть руководила людьми — страх. Страх перед неизведанным, колдовским. Я догадывалась, что причиной тому — мой поступок и рассказы трусоватого поганца, который не только полюбил подсматривать — как он считал, присматривать — за мной, но и делиться своими впечатлениями с прочими. И, порой, хотела закричать всем, кто шарахался от меня в сторону, как от заразного больного, что им стоило бы присмотреться к собственному королю, чья мощь и удача не могут быть человеческими. Чья кровь кипела столь бурно, что я чувствовала её аромат, не чувствуя запаха.

Эгиль-Ворон был порождением льда, и пламя внутри меня болезненно шипело каждый раз, когда он обращал на меня свой взгляд.

Чернокнижница, — утверждал он.