Как вообще хорошо жить на свете, и как страшно умирать молодым по чьей-то злой прихоти. Скоро девять дней. А потом сорок, дальше пойдет счет на месяцы, на годы, и постепенно будет стираться в памяти голос, лицо, запах. Почему-то сейчас куда ясней помнится большой, важный, пятилетний мальчик Глебчик с волосами цвета лютиковых лепестков, и ежик, который кололся сквозь влажную ткань панамки, и разноцветные блики на горячем песке.

Катя вздрогнула от резкого сигнала. Веселый ночной таксист махнул ей рукой из окна, улыбнулся и промчался мимо. Она обнаружила, что все еще стоит на светофоре, хотя давно уже зеленый. Слезы текут ручьями, впервые за эту неделю.

Она поехала очень медленно, постепенно справилась со слезами, успокоилась и подумала, что надо заехать в ночной супермаркет, купить какой-нибудь еды, потому что в доме уже ничего нет, и, наверное, бутылку коньяку. Сегодня ровно неделя, и надо помянуть Глеба этой ночью. Просто посидеть одной на кухне, поплакать по нему и помянуть.

В пустом супермаркете молоденькая кассирша дремала, уронив голову на руки, встрепенулась, стала тереть глаза. Катя купила маленькую бутылку коньяку, банку оливок, хлеб, сыр, несколько яблок. Паркуясь в тихом дворе, поднимаясь на ступеньки подъезда, она поймала себя на том, что все время оглядывается на черные кусты акаций у детской площадки.

Когда захлопнулась тяжелая железная дверь подъезда, она замерла на миг, прислушиваясь к гулкой тишине лестничной площадки. Наверху почудился какой-то шорох, еле слышная возня… Нет, показалось.

Лифт грохотнул, в чьей-то квартире сонно залаяла собака. Катя вытащила ключи и опять замерла. Шорох повторился. Сердце подпрыгнуло к горлу, в ушах зазвенело. И сквозь звон Катя явственно различила тихий женский смех.

Смеялись наверху. Там, на подоконнике, между третьим и четвертым этажами, сидела со своим молодым человеком соседская девочка Маша. Он провожал ее, и они потом долго прощались, сидя на подоконнике, иногда до пяти часов утра.

Глубоко вздохнув, Катя открыла дверь, привычным жестом потянулась к выключателю в прихожей, чтобы зажечь свет. Но свет не зажегся.

«Лампочка перегорела», — подумала она.

И в этот момент уловила резкое движение воздуха у себя за спиной, в ноздри ударил свежий, клеверный запах дорогих французских духов «Мадам Жаме». А через долю секунды что-то тонкое, жесткое сдавило ей шею.

Катя закричала, боль была невозможной, такой оглушительной, что даже собственный крик пробивался сквозь эту боль, как сквозь толстый войлок. В глазах запрыгали алые бешеные огни. Краем сознания она догадалась, что дверь еще не заперта, ударила по ней ногой изо всех сил. В левой руке все еще был пакет с продуктами, она вскинула руку, пытаясь наугад попасть по голове тому, кто стоял сзади.