) Ната развлекалась так, как развлекалась только она: бродила по центральным улицам и разбивала мужские сердца, по примеру снайпера отмечая их общее количество единичками в блокноте.

Когда Даф появилась в гостиной, Мефодий стоял на кулаках, обливаясь потом. Мошкин же, ходя от стены к стене, заламывал руки и с надеждой вопрошал:

– Я так люблю ее! Что мне делать?

– Мой руки перед едой. Авось отвлечешься как-нибудь, – посоветовала ему Даф.

Евгеша всесторонне осмыслил этот совет и сделал собственный вывод.

– Ты пришла, да? А Наты с тобой нет? – спросил он.

Даф терпеливо ответила на оба вопроса, равно как и на те, что возникли у Мошкина в процессе ее ответа.

Тем временем Депресняк, решивший, что сегодня целый день вел себя идеально, решил отыграться за все сразу. Опрокинув пару ваз, он принялся раскачиваться на гардинах, оставляя когтями Длинные, как от опасной бритвы, разрезы.

Мефодий встал, озабоченно разглядывая покрасневшие костяшки на кулаках.

– Вандализм – самое приятное занятие после охоты на ворон, – сказал он, оценивая масштабы разрушений.

Депресняку надоели шторы, и он перелетел на стол Улиты.

– Эй, ты! «Чудище обло, озорно, стозевно и лаяй», слезай оттуда! – закричала Даф. Кот, разумеется, притворился глухим и вообще отнесся к цитате из Тредиаковского со доровым пофигизмом.

Пришлось схватить его и зажать под мышкой."

"– «Чудище обло, озорно, стозевно и лаяй»... – повторил Мефодий, запоминая. – Я знаю еще при-кольнее. Эдька где-то вычитал. «Cipa пухтаста полохлива довговуха тварина».

– Это чье? Тоже Тредиаковского? – завистливо спросила Даф.

– Не, зачем сразу так брутально? Просто загадка про зайчика, – пояснил Меф.

Неожиданно Депресняк, покорной муфтой свисавший с руки у хозяйки, изогнулся, зашипел и, полоснув пытавшуюся удержать его Дафну бритвами когтей, прыгнул Мефодию на грудь, передними лапами хлестнув его по лицу. Тот, никак этого не ожидавший, закричал от боли и опрокинулся назад.

Даф, сердито вопя, бросилась оттаскивать Де-пресняка от Мефодия. Кот не стал ее дожидаться и юркнул под стол. Мефодий сел, ощупывая порезы на щеке.

– М-да... Это не зачик... Или зайчик, у которого было трудное детство, – сказал он мрачно.

– Ничего не понимаю.

.. Он никогда на меня не нападал! – сказала Даф, морщась и разглядывая свою окровавленную руку.

– Эуазээ... Ум! – внятно произнес Евгеша.

– Чего ты?

– Ум... ум... я не брежу, нет? Мошкин показывал на групповой портрет мрака, висевший на стене, у которой только что стоял Меф. Начальник английского отдела Вильгельм вскидывал руки, как картонный паяц, беззвучно вопил и в ужасе показывал на свою грудь. Там, на палец ниже воротника, подрагивала короткая, не длиннее карандаша, блестящая сабля.