И не могла ни воспротивиться этому, ни изменить…

А ведь еще совсем недавно, впервые попав в этот дом, она всерьез намеревалась вести себя с ним так, словно они обычные знакомые и даже придумала для этого соответствующую тактику…

Кого она пыталась обмануть? Ее гордость и упрямство рассыпались в прах у его ног, а осознание того, что он может рассердиться, представляло путешествие в грязи по кустам сродни пути к воротам рая."

"Изабелла запустила тонкие пальцы в ослабленную прическу и с облегчением выдохнула. Сейчас она хотя бы могла думать. Может, все же ее последние мысли перед тем, как она рванула прочь, были не так уж далеки от истины? Ей нужно взять себя в руки, успокоиться и попробовать поговорить с ним. Слов благодарности за все, что он сделал для нее и ее семьи, у нее вряд ли хватило бы, но хотя бы начать она была обязана.

Девушка пошевелилась и потрясла из стороны в сторону затейливо перевитые волосы. Пожалуй, можно осторожно выбираться в коридор и искать молодого человека.

По спине пробежал неприятный холодок. Изабелла передернулась и поправила полотенце. Оставалось понять, как внятно объяснить Зорро свое бегство…

Она еще раз пошевелила плечами и аккуратно провернулась на покатом дне в сторону выхода.

В следующий момент она уже неистово металась между бортиков ванны и, поминутно соскальзывая обратно в воду вместе с градом брызг, пыталась добраться до противоположной стороны помещения.

В дверях стоял хозяин дома.

Изабелла смутно помнила, как она все же выскочила из ванной и почти вскарабкалась на стену, однако уйти от своего преследователя, который загнал ее в угол и, в конце концов, поймал большим полотенцем, не смогла. Она визжала и пыталась вырваться все то время, пока Зорро, свернув ее в ожесточенно сопротивляющийся кулек, нес до своей спальни. А когда он высвободил ее из пут и начал вытаскивать из мокрой и холодной ткани, она потеряла последние запасы самообладания.

До такого состояния ее не доводило ни нападение разбойников, ни пребывание в «Клубе», ни образ сатаны в дыму, ни направленные на нее кортики, ни осознание приближающейся смерти. Чувство собственного достоинства и единение внешнего и внутреннего спокойствия были превыше всего, что бы ни случилось.

Ничто и никто не мог выбить ее из впитавшегося в кровь равновесия. Ощутить ее волнение, понять ее замешательство или неуверенность, увидеть ее боль и испуг. Никто не мог узнать, что ей плохо. Что порой она не представляла, что делать. Что потерянность и одиночество после крушения тринадцати лет жизни, хоть и чужой, все еще шли с ней рука об руку…

Что она боялась темноты. Что боялась посторонних шорохов. Боялась остаться одна. Ошибиться в своих чувствах. Боялась поверить людям. Не могла рассказать о своих надеждах. Никому.