Маг моментально заметил мои хитроумные маневры и подошел ленивой походкой. Нагнувшись, он заглянул мне в лицо и спросил со странной улыбкой, словно видел перед собой не паршивого гоблина, а девицу:

– Страшно, уродец?

Он щелкнул по моему дрожащему уху, и я прикусила язык, чтобы не пискнуть. Женский голос, в отличие от облика, никуда не исчез.

– Орлов, отпусти гоблина. Он здесь лишний, знаешь же их поганый язык, – быстро произнес Стриж.

Златовласый мужчина резко обернулся к распростертому на каменном ложе раненому парню.

– Ба! Ты жив, мальчик, – осклабился он, а в следующий момент сделал резкий выпад рукой и сжал мне горло.

 – Боишься?

Испуганно охнув, я затряслась как осиновый лист.

– А если боишься, то прикуси свой поганый язык. Ясно?

Я судорожно закивала.

– Пошел вон!

Как пробка из бутылки, я вылетела на настил и перекувыркнулась через голову, едва не свернув себе шею. Яростно хлопнула дверь номера, и меня накрыло темнотой, расцвеченной слабым мерцанием магических светляков в фонариках на перилах.

Прочь! Босая, как была, я бежала изо всех сил. «Подворье» осталось за спиной, перед глазами запрыгал извилистый лабиринт густого можжевельника, ведущего к воротам постоялого двора.

Мелкие камушки кололи заледеневшие ступни, но что такое боль по сравнению со спасением?

Ночное небо с полной луной давило на землю. Звезды казались очень большими и холодными. Я выскочила на неосвещенный тракт, совершенно не понимая, в какую сторону кинуться. Вдалеке сверкали огни моста, с другой стороны едва мерцали уличные фонари маленького Островного квартала. Поколебавшись еще мгновение, я припустила к жилым улицам.

В кабаке орала громкая музыка, воздух вонял табачным дымом и дешевой брагой.

Хмельная толпа обступала маленькую сцену, где на шесте извивалась полуголая нимфа, обсыпанная серебристыми блестками. На стене беззвучно работал экран видения, не морок, а самый настоящий, как у нас дома, и, глядя на него, я тосковала по тем светлым временам, когда мне не приходилось сидеть среди ночи в низкопробной питейной и слушать пьяного до икоты ушастенького гоблина. Он что-то беспрерывно говорил на непонятном языке, а я ловила себя на мысли, что больше не считаю вечерние разговоры с отцом, похожие на перечисление взаимных претензий, странными.

Паскудная физиономия гоблина казалась мне подозрительно знакомой. Сначала даже подумалось, что именно он утащил мой кошелек две седмицы назад, когда в подземке отключили свет, но вдруг припомнилось, что мы столкнулись в прошлую пятницу в Ратуше, куда я пришла искать защиты. Казалось, что та встреча случилась в другой жизни.

Спать хотелось до одурения. Только я собралась пошире зевнуть, как меня со всего маха подвинули на лавке.