Тот, от которого рану ни залечить, ни магией исцелить, тот, что режет все подряд, сталь кромсая, как масло подтаявшее.

— Вввачовски! — испуганно воскликнула я.

Но дракон, не предпринимая попытки вскрыть, к примеру, грудную клетку купца или там на дольки некие органы покромсать, двинулся к телеге, пристально вглядываясь в прикрытый дешевой тканью, закрепленный пеньковой веревкой товар. За ним следили с интересом все купцы, кроме досматриваемого, который вдруг от чего-то пятнами покрылся, и, собственно, нас — меня, Тихомира, Славена, Никодима и Вереса. Мы просто уже как-то сразу поняли, что добром дело не кончится, причем для купца.

Но того, что произошло далее, предположить не мог никто!

Владыка вдруг решительно подошел к телеге, взмах рукой — и перерезанные ткань с веревкой исторгли из нутра телеги посыпавшийся тканепадом фонтан.

— Безобразие! — крикнул вдруг кто-то из купцов.

— Товар трогать воспрещено! — добавил еще один.

Остальные молчали, с прищуром поглядывая на стремительно сереющего, так и не сошедшего с козел купца. Они словно по его поведению поняли — что-то тут не так. И не ошиблись."

"Когда на дорогу рухнул скрученный и опечатанный сургучом ковер, Владыка наклонился, резанул по ткани и, выпрямившись, мрачно посмотрел на открывшееся всему миру утробно зарычавшее умертвие.

— Мертвяк! — взвизгнул стоящий неподалеку от меня Тихомир.

— Зараза! — негромко, но так, что все услышали, сказал Верес.

Молодой купец с такими добрыми глазами медленно сполз с козел, судя по неудобной позе, явно пребывая без сознания. А среди купцов уже побежал, зашумел шепоток:

— Стреминское-то, помните, померли все от заразы мертвяцкой!

— В Глухатках за ночь мертвяки стока народу-то поели-изничтожили.

— Еще ж понять не могли, как зараза-то ейная передвигается, чай, не весна-лето, чай, в зимицу мертвяку ходить трудно-ти.

И еще… и еще… и больше…

Мертвяк тем временем еще громче зарычал и попытался было встать, но Владыка ухватился за перекладину на телеге, вырвал ее без усилия и так же, без усилия, пригвоздил мертвяка к земле, вогнав доску на аршин, не меньше. Умертвие взвыло, да деваться ему уже было некуда.

— Запах, — в наступившей вдруг звенящей тишине произнес Вачовски, — запах мне не понравился. Смердело, как от вчерашней деревни — тленом.

После чего, крутанувшись с какой-то даже лихостью, он направился к полувисящему купцу со словами:

— Ты не поверишь, мужик, нам предстоит долгий… очень долгий разговор. И я уже заранее могу сказать — он тебе не понравится примерно так же, как мне твой товар.

Как раз к этому моменту подъехал отряд порубежников вдесятеро больше прежнего.

* * *Крик был долгий, протяжный, полный мучительной боли, пронизывающий до костей.